Глава 2.1. Тени утра

И притом мы имеем вернейшее пророческое слово;
и вы хорошо делаете, что обращаетесь к нему, как к светильнику,
сияющему в тёмном месте, доколе не начнёт рассветать день
и не взойдёт утренняя звезда в сердцах ваших…

2-е послание Петра 1:19

Нежный свет бирюзового спутника, что медленно поднимался по небосводу всё выше и выше, выкарабкиваясь из объятий горизонта, едва коснулся веснушчатого лица и начал играть то с волосами, то с ресницами, то с чуть-чуть заметной юношеской бородкой. Затем он принялся подгонять ветра, и те, слушаясь своего лучезарного повелителя, тоже стали изучать путника, щекотать нос и ладони, напевать в уши что-то несуразное.

— Кеннет, просыпайся!

Какой-то голос прорезался сквозь гул воздуха, и глаза открылись сами по себе, следом и тело дёрнулось, испугавшись, что его вот-вот чем-нибудь ударит. Сладкая полудрёма резко отступила отливной волной.

— Ой… Я уснул? — парень попытался проморгаться и протереть глаза руками, но в правый сумел только зарядить железкой от шины. — Где мы?

Высоко в тёмном небе. Кеннет невольно сжал в руках поводья Штормогона, на спине которого чуть ли ни развалился, задремав то ли от усталости в пути, то ли от болящей руки, и осмотрелся вокруг. Несмотря на приход Эсмая, последнего тола уходящего тёплого Кирама, погода всё ещё была неплохая — ясное небо лишь с парочкой высоко плывущих облачков, едва прохладные ветра, да и дождя нет, что не могло не радовать. Где-то позади небо золотилось последними огнями заката, но их власть уже подходила к концу: над головой расправляла плечи глубокая бархатная синева, в которой одна за другой загорались первые самые нетерпеливые звёзды.

— Мы пролетаем над побережьем моря Раккрем, — голос Ялекса прозвучал совсем рядом, и Кеннет, повернув голову, заметил эньера, летевшего на своих мерцающих крыльях в паре метров от Штормогона. Его полёт показался парню таким лёгким и естественным, что к горлу даже невольно зависть подступила. — Ты задремал как раз, когда начался лес Астрофос.

Под ними бесконечным волнующимся полотном расстилалась сияющая гладь огромных витых деревьев, чьи стволы отливали лунным серебром, а кроны, — такие необычно величественные и раскидистые, больше похожие на натянутые шатры из дорогой парчи, — мерцали мягким загадочным сине-лиловым свечением. Тысячи огоньков пульсировали в такт невидимому дыханию леса, и между ними крохотными бусами свисали длинные белёсые паутинки.

— Я… Да, точно, — понаблюдав немного за ритмом сияния, Кеннет вернулся взглядом к Ялексу. — Господин Лонгфедер между делом рассказывал мне легенду этого места. Но я не знаю, насколько это правда.

— Я видел этот лес на картинах, когда ходил на выставки… Вживую он, конечно, гораздо красивее, — в голосе эньера слышалась его лёгкая улыбка. — А что за легенда?

— М-м, мол, когда Апостол Надежды упал в море, его кровь, или что там у Богов вместо крови, разлилась по артериям земли на сотни километров, и там, где она коснулась берегов, выросли эти деревья, — поведал Кеннет, слегка имитируя манеру Паскаля, и Ялекс восхищённо охнул-ахнул. — Правда, я думал, что дело просто в концентрации линков здесь, но вот…

Он хотел сказать что-то ещё, правда тут же широко зевнул, и взгляд его сам собой скользнул выше, за пределы леса, туда, где море Раккрем сливалось с небом, и слова застряли в горле. Не одним побережьем славился этот морской залив.

Ледяная Цитадель протянула невидимые руки к нему, перетягивая всё внимание на себя.

Она величественно возвышалась прямо в центре круговерти перламутровых вод, как на собственной сцене, — гигантский уходящий в изорванные облака ледяной пик, объятый вечной звёздной дымкой, словно лёгкой вуалью, скрывающей блестящие изгибы Цитадели. Даже на таком расстоянии она казалась не творением природы, а рукотворным монументом, возведённым безымянным творцом, питаемым бесконечными амбициями. Лёд переливался всеми оттенками, какие только рождала Вселенная своей кистью на безбрежном холсте, — от ослепительного белого на вершинах до густых чернильных пятен у основания. Вокруг ледника, словно святой венец, кружились мелкие ледяные кристаллы, отражавшие призрачный свет луны. На короткий миг Кеннету почудилось лёгкое покалывание где-то под затылком, — там, где ещё не до конца сложился его собственный Корд, — будто оба его линка впервые за долгое время вдруг заговорили в унисон. Он моргнул, тряхнул головой, и ощущение пропало так же быстро, как пришло.

— Никогда бы не подумал, что всё-таки увижу всё это своими глазами, — процедил Ялекс, обращаясь к Кеннету, который тоже восторженно рассматривал вид. — Конечно, за жизнь в Предлунии сильно об Апостоле Надежды не наслушаешься, но вот в Антале… Знаешь, даже какой-то трепет в душе теперь ощущаю.

— Хм. Спасибо, что разбудил. Не хотел бы проспать такое, — юноша как-то уклончиво проигнорировал слова о Божестве. Он уже было достал дневник, чтобы зарисовать Цитадель, но было слишком темно для этого.

— Ты просил это сделать, и я сделал, — эньер пожал плечами и вздохнул. — Но ветра что-то поднимаются здесь, полагаю, нам стоит сделать привал. И ты выглядишь сонным, Кеннет.

Хилл хотел возразить, но слипающиеся глаза и вечно ноющая рука не дали ему соврать. Недовольно цокнув, тревожимый желанием поскорее добраться до Тойочибы, он всё-таки кивнул и дёрнул поводья, уводя Штормогона на снижение.

Лес Астрофос вблизи оказался ещё более похожим на какой-то волшебный мираж. Серебристые стволы были покрыты тончайшими изысканными узорами, похожими на трещины, в которых тоже прятался слабый свет, слишком застенчивый, чтобы явить свою природу во всей красе. Паутинки между ветвями оказались не, собственно, паутиной — они вибрировали, издавая едва слышный высокий звук, и он раскачивал воздух, заставляя энергетические потоки рябить, то потухая, то разгораясь сильнее в жилках листьев.

Ребята приземлились на небольшом белопесчаном пятачке, где деревья расступались, открывая вид на спокойную тягучую воду моря. Кеннет тяжело сполз со спины драконида, прислонился к гладкому стволу и уставился на Ледяную Цитадель, которая теперь, с земли, казалась ещё более огромной — она занимала добрую часть горизонта своим невообразимым силуэтом.

— Отсюда тоже красиво, — заметил юноша, но на полуслове поймал странную мысль. — Хотя, насколько грамотно говорить такое о гробнице Бога?

— Не думаю, что Апостол Надежды покарает тебя за это, — Ялекс тем временем отцеплял со спины собственные сумки. Его элероны заметно подрагивали. — Здесь очень шумно.

— Шумно? — Кеннет попытался что-то расслышать, но уловил лишь шорох крон и накаты воды на берег. — Да нет, нормально, вроде.

— Я имею в виду реверберации линков. Наверное, ты был прав по поводу их концентрации в деревьях, ха-ха, — эньер распрямился и поставил руки в боки. — Наши элероны чувствительны к волнам, поэтому ты, наверное, не особо это замечаешь… Но ты прав, место красивое. Даже не верится, что здесь совсем рядом спит Меч.

Кеннет не ответил. Он смотрел, как лунный свет дробится на острых гранях ледяного пика, и думал, что же сам он чувствует, глядя на усыпальницу. Страх? Благоговение? Или просто усталость, которая всё красит в серые полутона?

— Ладно, — юноша отлепился от ствола и огляделся. — Нужно разбить лагерь. Палаток у нас нет, так что… Хоть костёр развести.

— Костёр — это хорошо, — согласился эньер. — Только сухих дров здесь поблизости точно не найти.

Они оба уставились на ровный светленький песок, на какие-то редкие лохматые кусты, на гладкие камушки тут и там. В лесу было темно и сыро, и Кеннет уже приготовился к тому, что ночь придётся коротать в холоде, но Штормогон, словно услышав их мысли, фыркнул, отряхнулся и неспешно потрусил в сторону лесной опушки вверх по пологому склону.

— Он что, понял, что я сказал? — Ялекс проводил крайфина удивлённым взглядом.

— Не знаю, — Кеннет пожал плечами, — но иногда мне кажется, что он явно умнее меня.

Через пару минут Штормогон вернулся, неся в пасти охапку свежесломанных сухих веток. Он высыпал их перед своим всадником и его спутником и, довольно мотнув головой, улёгся рядом, сложив крылья так, чтобы получился своеобразный шалаш.

Костёр разгорелся быстро — ветки оказались смолистыми и вспыхнули ровным пламенем слегка необычного цвета. Кеннет забрался под крыло драконида, привалился спиной к тёплому боку, и вскоре эньер тоже удобно устроился поодаль у какого-то валуна, вытягивая длинные ноги к огню. Некоторое время парни молчали, наблюдая, как Цитадель переливается в лазурных сумерках, а над заливом поднимается лёгкая дымка, похожая на дыхание спящего великана.

— Можно спросить? — Кеннет нарушил тишину первым.

— Да, я слушаю.

— Раз уж мы заговорили… Ты веруешь в Пантеон? Тц, я имею в виду… Я просто встречал очень многих эньеров, которые равнодушны к Мечам, — он наклонил голову, опуская уши. — Госпожа Жрица верует, конечно, но и она как-то, не знаю… В общем, рядом с Предлунием та же Антала больше похожа на культ. Ты понял.

Ялекс долго молчал, перебирая пальцами песок.

— Да, я понял. Вообще, в Клятвенной армии принято почитать только Апостола Силы, и то не сильно ударяясь в это, ибо, как говорится, излишнее веролюбие отвлекает от исполнения долга, — он слегка призадумался, пытаясь подобрать слова. — Моя семья верующая. Когда я был ещё маленьким, мы каждый монден посещали звонницу Ловца Ветров, чтобы послушать утреннее служение. Со временем перестали, у меня времени не было из-за тренировок, да и родители… были заняты. Но я всё ещё очень рад побывать там иногда, послушать звон кампаны^{?Кампана — колокол в храме Апостола Силы.}; это успокаивает. Наличие веры в целом успокаивает. Вера придаёт смысл бессмысленному.

Этот ответ показался Кеннету таким даже излишне интимным, чего он уж точно от какого-то эньера не ожидал — возможно, Ялекс до сих пор не переварил факт общения с недопринцем. Хотя странно, дрогнуло и что-то внутри и самого Хилла — слишком похоже на то, что он сам иногда чувствовал, думая о своём мире, о своей родной семье и о любящем Боге, которого невольно оставил далеко-далеко за гранью.

— Винсент считает сильно иначе, — не найдя, что ответить, хмыкнул Кеннет. Он невольно вспомнил тот неловкий диалог в капелле. — Для него это даже не вера, а какая-то недодружба, что ли. Ну, с Богами.

— Его дело. Каждый имеет право трактовать свою веру по-своему. Моя мать… Нет, ладно, неважно.

Кеннет не стал настаивать. Запнувшись о фразу, Ялекс немного помолчал, потирая рукой подбородок, а потом вдруг отцепил карабинчик от пояса и протянул собеседнику какую-то небольшую золотистую побрякушку. На подвеске был выгравирован символ Апостола Надежды — нежно-лиловая молодая луна.

— Это я в Шерне купил, — по-доброму поделился он. — Антала настолько обожает своего Бога, что даже я, турист, за пару дней успел им проникнуться. Но это хорошо, я думаю. Надеюсь, он принесёт мне удачу.

Покрутив в руках подвеску, слегка тронутую патиной, Хилл вернул её владельцу и покивал. Ему, как кузнецу, скорее была интересна тонкая работа создателя.

— А ты? — следом спросил Ялекс, забирая обвес обратно и застёгивая его на поясе. — Ты веруешь в Пантеон?

— Нет… Не знаю. Не понял.

Эньер приподнял бровь.

— Я сошедший, если Винсент тебе этого не говорил, — Кеннет как-то странно поводил рукой перед ртом, как будто отмахнул от себя эту фразу, — и там, где я когда-то рос, совершенно иное отношение к религии, вере… Господу, в конце концов.

Он замолчал, чувствуя, что сейчас опять разболтается, хотя Ялекс выглядел сильно заинтересованным в его рассказе. Что, в целом, понятно — эньеры в Предлунии отрезаны от всего иноземного, что говорить про другие измерения и расы, гнобимые сонарами.

— В моей вере всего один Господь, а не несколько, как на Пантеоне. Для верующих людей Он как второй отец, — продолжил Кеннет чуть тише. — Только в отличие от родного отца, Он никогда не устаёт тебя слушать, даже когда ты говоришь глупости. К Нему не приходят с просьбами о силе или удаче, скорее… просто побыть рядом, знаешь? Попросить прощения за грехи. Поблагодарить за то, что есть. И Он обязательно тебя выслушает и поймёт, и ты это знаешь. И не нужно никаких доказательств Его силы, Его существование и есть основа веры, а вера — это то, что в сердце. Вот.

— То есть, у твоей веры нет доказательств существования Бога?

— Есть, просто не такие, как у Пантеона. Чтобы увидеть Его, нужно не просто верить, но ещё и доверять, — он закрыл глаза и покачал головой. — Ты видишь и слышишь Его в тишине после сложного дня, в прощении врага, в преодолённых трудностях… Не в вещах.

— Это трогательно, Кеннет. Хотя я думал, что сошедшие не сохраняют свою религию, ведь в Деройсити законы совершенно иные. Здесь практически всё завязано на Пантеоне. Хорошо, что ты остался верен себе.

— Но иногда мне кажется, что это только всё усложняет. В Антале я чувствовал себя каким-то полным еретиком, — Кеннет провёл рукой по лицу. — Для сонаров я человек без связи с Мечами — почти пустое место. А для моего Бога…Я слишком далеко, чтобы Он меня услышал. Или, может, Он слышит, но молчит. Как и Мечи, но по-другому.

Парень усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Я запутался, в общем. Не знаю, во что верить. Знаю только, что не могу перестать верить в Него. Даже если Он молчит.

Ялекс выдохнул, снова посмотрев на Цитадель. Она тоже молчала. Просто стояла там, далеко-далеко за горизонтом, и тяжело смотрела на крохотных путников.

— Наверное, это и есть вера, — наконец сказал эньер. — Когда молчание не отменяет любви.

Кеннет кивнул и прижался поближе к Штормогону, пытаясь согреться — рядом с морем ветра были явно более резвыми и неприятными. Ялекс тоже затих — обхватив ноги четырьмя руками, он положил голову на колени и принялся наблюдать за тлеющими угольками.

Лес продолжал напевать свою мелодию, перекликаясь с голосом волн, и в этих тонких нотах взращивались новые ростки вечности, которой не было дела до таких маленьких существ в её объятиях. Время шло своим чередом, будь то в Деройсити или в мире людей, в Запределье или на Звёздном Пике — всё являлось в итоге одним Бытиём, стремящимся к Небытию. Что есть вопросы любви, веры, доверия в масштабах Вселенной?.. Кеннет следом обнял самого себя руками и прикрыл глаза, вновь медленно погружаясь в полудрёму. Скорее всего, все эти проблемы перестанут быть важны уже через кул, или даже меньше… Он продолжает пытаться понять что-то непостижимое, когда можно просто продолжать жить и верить, что ответ придёт сам по себе.

И парень начал засыпать с мыслью о собственном Небытие и каких-то там важных законах, пока вдруг не услышал приглушённое глубокое рычание Штормогона — драконид вскинул голову и теперь таращился в сторону леса, скаля длинные клыки. Заметив это, Ялекс инстинктивно вскочил на ноги и встал перед Кеннетом, заслоняя того своим широким телом, но меч стабилизировать побоялся — мало ли это было движение линков.

Они все застыли, ожидая худшего, и даже эта самая вечность внезапно притихла.

А потом из-за ближайшего серебристого ствола вывалилась фигура, но как-то, э-э, по частям — сперва крыло, потом голова, потом ещё одно крыло, безостановочно цеплявшееся за ветки. Некий грязный кеатл выбрался из зарослей, весь облепленный каким-то мусором и блестящей паутиной, с париком из листьев и крайне недовольным выражением лица.

— Шапье Дюнеат, Архэ пошёл ты на… — шумно выдохнул он, отплёвываясь от чего-то невидимого. — Я полтора часа по этой депрессивной чаще плутал, а вы тут сидите греетесь, жуёте свои философские сопли… Друзья, называется!

Сонар отряхнулся, отцепив репей от одежды, и сделал шаг к костру, но наступил на чей-то рюкзак, споткнулся, выругался, а потом, вообще не смущаясь, рухнул на песок прямо между Ялексом и Штормогоном чуть ли не на морду драконида.

— Винсент?! — Кеннет почти подскочил. — Ты откуда?!

— Уэ-э, Шерна-мать надоела, — кеатл полез в чужую сумку и достал оттуда флягу с водой. — Я вот на работу встаю, да, все дела, а вы тут, видите ли, шашлычки, кемпинг… Без меня такое нельзя устраивать, не-не.

Ялекс, всё ещё стоящий со слегка напряжёнными от испуга фидерами, медленно опустил руки и уставился на Винсента.

— Ты мог бы предупредить.

— Ну, об увольнении за две недели предупреждают, это правда, но я просто отпуск взял, так что ничего такого. Я так кайфанул от недавней заварухи, что захотелось ещё, — воды во фляге не оказалось, поэтому следующей Винсент упёр какую-то булку. — Я вообще-то нормально приземлиться пытался, но эта Цитадель так мощно вибрирует, что любой портал здесь открыть — улетишь прямо в Обливион. Хотя было бы прикольно, если бы меня закинуло прямо внутрь самой Цитадели. Тьфу, это что вообще за хлеб? Ему сколько кулов? Бестолочи…

Кеннет и Ялекс непонимающе переглянулись. Не тот поворот событий, о котором они мечтали, конечно.

— Плюс, сюрпризы — это весело, — Винсент расстегнул уже, слава Богу, свою сумку и добыл оттуда бутылку сока, сэндвичи с птицей, вяленое мясо и, на удивление, целую банку с засахаренными фруктами. — Держите, угощайтесь. Не все тут же готовы жрать одни сухари, я-то хоть подготовился, мозгов хватило.

Кеннет смотрел на него с открытым ртом, при этом тяжело дыша от усталости и невольно посвистывая через щербинку, из-за чего выглядел ещё смехотворнее. Ялекс немного постоял на месте, но, поняв, что это не угроза, а просто бред какой-то, махнул одной из рук и плюхнулся обратно на землю, закидывая ногу на ногу. Штормогон же просто фыркнул, дёрнул хвостом и улёгся на привычное место, прикрывая собственную морду крылом. Винсент, устроившись поудобнее, подкинул в костёр несколько веток, и на мгновение всполыхнувшее пламя осветило его лицо — выглядел он слегка устало, но своей наглой ухмылки уж точно не терял. Знал, что его прогнать практически невозможно.

— Вы, конечно, неблагодарные, — сказал он, пожёвывая что-то, — но я же добрый. Как жаль, что не у всех есть совесть. Кеннет, а ты чего стоишь-то? Сядь давай и поведай мне, что же вы такое интересное обсуждали без меня.

Заметив, что он действительно всё это время тупо стоял посреди пляжа, парень вдруг замешкался, отряхнулся и присел на своё привычное место около Штормогона.

— Тебе такое неинтересно, — юноша пошевелил плечами, устраиваясь поудобнее.

— Мне всё интересно, — Винсент хрустнул сэндвичем, прожевал и добавил уже менее беспечно: — Кстати, про интерес. Я летел сюда через пол-Деройсити, и ни одного эньерского патруля по пути не встретил. Вообще. Ни на границе, ни над Лаванте. Я думал, за вами там тяжеловесная армада вылетела, а так даже не интересно. Будто вы им уже не нужны.

— Может, они просто не знают, куда мы полетели? — неуверенно предположил Ялекс.

— Знают, — тихо процедил Кеннет, при этом оглянувшись по сторонам. — Она знает.

Над маленьким лагерем вновь повисла неприятная тягучая тишина, и только волны продолжали накатывать на камни. Мерный шум успокаивал.

— Я думал об этом всю дорогу, — на выдохе продолжил Хилл, хотя не знал, зачем конкретно. — Она же не дура. Если бы она хотела меня поймать — меня бы уже поймали; ну, в той же Шерне она могла схватить меня в абсолютно любой момент. Но она не стала… почему-то. Наверное, она чего-то ждёт.

Винсент перестал жевать, внимательно глядя на него и языком пытаясь отцепить колбасу от клыка.

— Ждёт чего? У моря погоды?

— Не знаю, — огрызнулся Кеннет, хотя эта «злость» явно была просто паранойей. — Может, она знает, что мы сами приведём её туда, куда нужно. Может, ей выгодно, чтобы я думал, что я свободен. А потом, когда я приведу её туда, не знаю куда, она вылезет и скажет что-то вроде, — он поставил руки в боки и скорчил рожу, — «Спасибо, касатик, ты отлично сработал».

— Окей, ты себя уже похоронил, — чавкнул Лонгфедер. — Молодец, быстро. Я бы на твоём месте ещё пару дней понадеялся.

— Ну, я и надеюсь, просто… реалистично смотрю на вещи.

— Реалистично — это когда у тебя план «Б» есть. А у тебя есть?

— План «А» есть: добраться до Тойочибы, найти мистера Рубенштайна, разобраться с моей рукой, а дальше — посмотрим.

— Значит, план — «посмотрим», — Винсент откинулся на песок, закладывая руки за голову. — Классика. Ладно, живи пока. Скорее всего, клятвенники настигнут нас через пару часов, но какая уже разница. Всё же хорошо, что мы летим именно в Тойочибу — эта дыра им вообще не сдалась.

Ялекс хотел что-то добавить, но передумал, лишь покачал головой и уставился в ночное небо.

Прошло ещё какое-то время. Костёр почти полностью погас, оставив после себя лишь тлеющие угольки, в которых ещё теплились огоньки. Где-то в глубине леса ветер колыхал кроны, и мир пел свою высокую, едва слышную песню. Ночной Астрофос жил своей собственной жизнью, такой чужой и далёкой, какую что сонары, что другие жители Деройсити постичь попросту не могли. Он дышал и наблюдал за вечностью, словно ожидая чего-то, и в этом его ожидании было что-то бесконечное и совершенно равнодушное к тем, кто пришёл погреться у его подножия.

Кеннет не спал. Он лежал под крылом Штормогона, чувствуя, как тепло драконида медленно разливается по спине, и смотрел вверх, где кроны деревьев переливались загадочным голубо-лиловым свечением, едва пульсировали, напитываясь энергией, — и вдруг поймал себя на том, что невольно снова вспоминает восемнадцатилетнего себя: как сидел на нагретом пустынным солнцем подоконнике домашней библиотеки поместья мистера Рубенштайна, разглядывал картинку этого самого леса в какой-то очередной книге-путеводителе и мечтал однажды увидеть его собственными глазами. Тогда, с пропечатанных букв, лес казался ему более сказочным — ярким и насыщенным, но в то же время декоративным, словно сцена из книги, каким его нарисовал не знавший правды художник. Теперь, лёжа на холодном песке под этим живым мерцающим шатром, Кеннет понял, что реальность оказалась тише, глубже и как-то… нежнее.

Его взгляд медленно увело куда-то дальше, далеко-далеко за кроны деревьев, в смоляное небо, укрытое звёздами, где восходила огромная бирюзовая луна. Он прищурился, пытаясь различить на её ровной сияющей поверхности хоть что-то — может, трещину, тень терминатора, хоть какой-нибудь кратер, любой намёк на то, что там, под этим ярым светом, действительно что-то есть… Но получалось плохо: сияние ореола было неподатливым к маленькому поклоннику.

— Тоже смотришь на Лунию? — голос Ялекса прозвучал негромко и подозрительно трепетно, так, что даже не напугал Кеннета. Эньер лежал неподалёку и, судя по всему, тоже не спал. — Еженочное хобби верующих.

— Я не… — тот замялся, чувствуя себя пойманным на чём-то постыдном. — Я просто пытаюсь понять, есть там что-то или нет. Она выглядит как просто шар… света. Красивый, конечно, должен признаться.

— Она всегда такая, — Ялекс завозился, приподнимаясь на локтях, и с минуту молчал, восхищённо разглядывая спутник. — Ну, Луния. Не удивлён, конечно — Корона Апостола Силы, всё-таки.

Кеннет едва заметно кивнул ему. «У самого старшего Апостола самая большая Корона. Очевидно, что он нравится эньерам, — он обнял сам себя, поёжившись от дуновения шального ветерка. — Или не нравится… Тц, когда-нибудь я разберусь». Наверное, Ялекс всё-таки не был хорошим примером для большинства предлунцев — Кеннет уже понял это и решил не делать никаких выводов, смотря конкретно на него. От общения с ним почему-то подсознательно становилось не по себе…

Медленно вдыхая терпкий морской воздух, он пытался поймать ритм, слиться с природой и окончательно забыться, провалиться в спокойный сон и отдаться грёзам… Кеннет слушал, как раскалываются льды, как поют ветра, как рокочет накатывающая на камни вода. В груди медленно, но верно становилось всё тише и тише. «Надеюсь, Апостол Надежды не проснётся, пока мы здесь шарахаемся. Он вообще знает, что мы, ну, тут? У него?». Ответа не было, да и не нужно было.

Он снова перевёл взгляд наверх, туда, где Луния медленно клонилась к вершине Цитадели. А ведь она тоже просто наблюдает… Висит там веками, ничего не решая и ничего не говоря, разве что роняя свой бирюзовый свет на чужие беды внизу. «Интересно, что Апостол Силы думает об Апостоле Надежды? Он ждёт его пробуждения? Или нет?.. Может, я такой же… — подумал Кеннет, вслушиваясь в мерный рокот волн. — Жду то ли пробуждения, то ли конца, а сам даже не знаю, чего именно». Внутри, где-то за рёбрами, тоже что-то спало, будто дожидалось своей очереди. Неясно, правда, в какой очереди и за чем оно стоит.

Рука предательски дёрнулась, стоило ему поудобнее устроиться у бока Штормогона, и юноша зашипел, поспешно укладывая её на коленях. Это совершенно сбило весь настрой. «Нет, я не буду сравнивать себя с Богами камэизма, — он покачал головой, прикусывая губу. — Камэизм же? Или пантеизм? У-у, архэизм… Нет, архаизм — это другое».

— Руку себе не оторви окончательно, — противно настойчивый голос Винсента с концами прогнал все умные мысли. — Однорукие парни живут меньше.

— Как это? Почему?

— Отвечу, когда тебе будет двадцать один. Когда у тебя день рождения?

— Винсент, отстань, я пытаюсь думать.

— Да ты всегда о чём-то думаешь. Вот о чём ты можешь так много думать?

— О кончине Бытия и торжестве Небытия, а ещё об инфляции рынка металла из-за продажи частной шахты около Сойнойра в Сайране. О чём я ещё могу думать?

— Убедительно, — тот шутливо поднял ладони, признавая поражение, но тут же снова посерьёзнел, покосившись на перевязанную руку. — Ладно, шути себе дальше. Только когда останешься без рук — не зови меня на помощь, чтобы застегнуть ширинку.

— Я как-нибудь обойдусь, ладно?!

Ялекс, лежавший неподалёку и, казалось, задремавший, вдруг захихикал.

— Ого, — гоготнул Винсент, — эньер посмеялся с такой шутки?

— Я не во Дворце, значит, можно, — ответил Ялекс, и в его голосе всё ещё слышалась усмешка.

Кеннет тоже невольно улыбнулся, чувствуя, как странное спокойствие возвращается в его разум. Необычное ощущение, особенно рядом с какими-то не до конца знакомыми сонарами, которые, возможно, могли бы легко выкинуть его в море.

— Я всё-таки посплю, спасибо всем огромное заранее, если вы не будете орать. Хотя разбудите меня, если что.

— Не храпи, — отозвался кеатл.

— Я не храплю.

— Ты просто не знаешь, — с ехидной улыбкой ответил кеатл, и это был последний звук, который Кеннет услышал перед тем, как провалиться в глубокий и необычно спокойный сон.

Утро пришло незаметно, как это всегда бывает у воды, когда небо начинает светлеть ещё до того, как покажется солнце, и воздух становится плотнее, пропитанный влагой. Кеннету снилось что-то тёплое и далёкое, похожее на воспоминание из другой жизни: длинные рядки каких-то растений, терпкий аромат винограда, палящее солнце и женский голос… Он не мог разобрать слов, только нежную интонацию зова, на который хотелось инстинктивно откликнуться. Но сон начал таять, уступая место другому странному ощущению, и оно пробиралось в его сознание медленно и настойчиво, словно кто-то капал и капал ему на макушку ледяной водой.

Сначала парень почувствовал холод в пальцах, потом на запястьях, затем по шее и спине пробежала неприятная дрожь, и Кеннет поёжился во сне, пытаясь укутаться в крыло Штормогона, чтобы вернуть себе тепло, но драконид, кажется, куда-то отодвинулся, оставив его беззащитным перед этим непонятным ознобом, которой становился всё более навязчивым. Он попытался придвинуться поближе к источнику тепла, но не вышло, и тогда юноша с неохотой открыл глаза, ещё не до конца понимая, что его разбудило. В первое мгновение ему показалось, что он всё ещё спит, потому что картина, представшая перед ним, была слишком нереальной для реальности.

Над ним склонилось несколько фигур, и Кеннет даже не смог понять, сколько их на самом деле, потому что они нависали над ним со всех сторон, заслоняя утренний свет. Все были в ну очень странной одежде — серо-синих давно не стиранных лохмотьях, увешанных какими-то металлическими побрякушками с блестящими камушками в виде глаз, сойкиными перьями и мелкими погнутыми монетами, которые позвякивали при каждом их движении. Головы каждого укрыты то капюшонами, то масками… Многие в руках держали длинные посохи, украшенные теми же диковинками, и один из этих посохов тыкал человека прямо в плечо.

— Эксодус сомна, — пробубнил старик с этой длинной палкой. — Сын мой бессильный, ты чувствуешь зов?

Кеннет не чувствовал ничего, кроме паники, которая мгновенно разлилась по телу, заставляя сердце биться быстрее, а разум — лихорадочно перебирать варианты: клятвенники? Головорезы? Воры?! Он попытался встать, но больная рука предательски дёрнулась, и юноша чуть не упал обратно на песок, а в этот момент с другой стороны лагеря раздался такой вопль, что весь лес задрожал, а по воде разошлись круги.

— Клятвенники! Бей всех!

Очевидно, что прекрасный утренний будильник принадлежал Винсенту, который, судя по всему, проснулся буквально за секунду до этого, тоже увидел толпу фигур, вооружённых посохами, и сделал единственный логичный вывод, который мог сделать анталец, только что вырванный из сна и окружённый незнакомцами. Дальше всё смешалось в один хаотичный клубок: кто-то из паломников вскрикнул, другой начал громко читать тарабарскую молитву, сам Винсент же вскочил на ноги, пытаясь призвать алебарду, но спросонья его фидеры только слабо замерцали, и он споткнулся о чью-то сумку, растянувшись на песке, а Ялекс, проснувшийся от шума, уже стоял на ногах с мечом в руках, но с совершенно растерянным видом, потому что перед ним были не накачанные мужики в латах, а толпа облезлых стариков и женщин в тряпках, которые смотрели на него с тем же ужасом, что и он на них, и никто не знал, что вообще делать и что происходит.

— Стойте! — наконец взвизгнул Кеннет, кое-как выбравшись из-под напуганного Штормогона. — Это не клятвенники!

— Они пахнут как паломники, — выдохнул кто-то из толпы незнакомцев с облегчением.

Винсент замер с поднятой рукой, так и не призвав алебарду, и уставился на говорившего с таким выражением, будто его только что оскорбили самым изощрённым образом.

— Что? — переспросил он, и в его голосе смешались возмущение и непонимание. — Кто пахнет как паломники? Я, блин, не пахну как паломник, я просто ночевал здесь со своими друзьями, и, между прочим, у меня очень дорогой одеколон…

— Мы почуяли ваш костёр ещё ночью, — мягко перебила его одна из женщин, отодвигая капюшон и показывая усталое, но доброе лицо с глубокими морщинами и спокойными глазами, которые смотрели на них с пониманием и даже лёгкой улыбкой. Правда, ребята не поняли, что это была за раса. — Мы думали, что вы наши, потому что редко кто останавливается здесь на ночлег, если только не идёт к Цитадели.

— Мы не ваши, — отрезал Винсент, но уже менее агрессивно. — Мы просто ночевали здесь, и, честно говоря, не ожидали, что нас разбудят вот так, с палками, нацеленными в рёбра.

Кажется, главный из них, что можно было сказать только по его более приличной одежде, неожиданно шагнул вперёд и согнулся в низком поклоне, почти касаясь лбом песка, и в этом жесте было столько искреннего смирения и уважения, что даже Лонгфедер на мгновение замешкался, опуская руки. Старик поднялся, отряхнулся от налипшей грязи и заговорил — причём его голос звучал ровно и спокойно, словно он не был только что чуть не убит.

— Простите нас, чужаки. Мы есть ракхамцы, и идём мы к водам Раккрема, чтобы отдаться в объятия Апостола Надежды, Младой Луны. Мы не хотели вас пугать, но вы так мирно спали под крылом драконида, что мы подумали, будто вы тоже паломники, и решили разбудить вас, чтобы вместе продолжить путь. Но, видимо, ошиблись.

— И сильно ошиблись, — буркнул Винсент, всё ещё недовольный ранним подъёмом.

— М-мы точно не хотим «отдаваться в объятия Апостола Надежды», спасибо, — как-то нервно добавил Ялекс.

Старик кивнул, и на его морщинистом лице появилось выражение понимания, почти сочувствия, словно он видел таких путников много раз и знал, что они ищут что-то своё, не всегда понимая, что именно.

— К этому побережью приходят души потерянные, ведомые голосом Апостола Надежды, Младой Луны, потерянные в грехах и бессильные, желающие избавиться от тяжести. Идти сюда много дней-толов, изнемождение и избавление, и мы рады, что вы, путники, в порядке.

— Вы слышите голос Апостола? — с внезапным интересом уточнил Кеннет, подходя к сонару. Он всё пытался получше разглядеть его.

— Не всегда, — тот заметил, как человек его разглядывает, и едва улыбнулся ему, хотя парню вдруг стало неловко. — Но когда мы слышим, мы понимаем, что так велела судьба.

Кеннет хотел спросить что-то ещё, но в этот момент его взгляд скользнул по толпе паломников и зацепился за одну фигуру, стоявшую чуть поодаль от остальных и не участвовавшую в общем разговоре. В отличие от других, этот сонар был одет не в какие-то лохмотья, а в полне себе современные одежды, словно даже предлунского кроя, только прикрытые длинной накидкой; золотая застёжка необычной формы на его плече блеснула, когда он слегка повернул голову, прислушиваясь к чему-то. С другой стороны, его лицо скрывала типичная маска, как у некоторых паломников, и Кеннет не мог разглядеть даже очертаний подбородка, но почему-то почувствовал, что этот тип смотрит на него, и от этого взгляда по коже пробежал холод. Его тело внезапно будто покрылось ледяной водой, и это не имело никакого отношения к температуре воздуха или ветру. Парень моргнул, пытаясь прогнать это чувство, и попытался разглядеть детали — может быть, что-то в фигуре или в движениях подсказало бы ему, почему этот сонар кажется ему смутно знакомым, но в этот момент один из паломников шагнул вперёд, заслоняя собой таинственного не-знакомца, и заговорил с Кеннетом о чём-то неважном. Прощание, кажется.

Вскоре ракхамцы медленно двинулись вдоль берега, напевая что-то низкое и протяжное, почти похожее на звуки, которые издавал сам лес Астрофос, но более грубое и живое. Их голоса постепенно таяли в утреннем воздухе, оставляя после себя только тишину и странное послевкусие. Кеннет стоял на песке, глядя им вслед, и думал, что в этой толпе было что-то неправильное — что-то, что он должен был заметить, но не заметил, и что-то, что он чувствовал, но не мог объяснить. Он снова попытался отыскать взглядом фигуру в накидке, но её уже не было видно — либо она смешалась с остальными, либо ушла вперёд по тропе, оставив только ощущение холода, которое всё ещё гуляло где-то под рёбрами — неясно, было ли это реальностью или плодом его уставшего воображения.

— Чокнутые, ещё бы выпили эту воду, — пробубнил Винсент, еле-еле натягивая на себя капалью, которую снял перед сном. — Надеюсь, мистер Апостол их покарает за то, что мешают спать.

— Оставь их, пусть идут. Каждый по-своему верит, — Ялекс подошёл к нему и похлопал по плечу. — Раз уж мы проснулись так рано, предлагаю завтракать и вылетать.

— Я почувствовал что-то от них, — вдруг заметил Кеннет. Он стоял посреди лагеря и чесал подбородок.

— Ну да, вонь.

— Да нет. Ладно, неважно.

Он перевёл взгляд на свои руки и как-то невзначай поймал себя на мысли, что ему хочется отряхнуться. Но Кеннет не стал зацикливаться на этом, потому что Винсент уже начал собирать вещи с такой скоростью, будто за ними гнались, а Ялекс, достав из своей сумки какие-то лепёшки и флягу с водой, принялся за еду, чтобы набраться сил перед долгой дорогой.

Завтрак прошёл быстро и почти без слов. Кеннет размеренно жевал лепёшку с мясом, запивал соком и смотрел, как солнце медленно поднимается над морем, окрашивая горизонт в золотисто-розовые оттенки, которые на мгновение показались ему настолько спокойными, что он почти забыл о тревоге. Винсент, уже полностью проснувшийся и собранный, ворчал на паломников, на качество лепёшек, на то, что он забыл ягодный джем, и вообще на всю Вселенную, но в этом ворчании не было злости — скорее привычный способ прожигать время, пока другие тележатся. Ялекс отвечал короткими фразами и всё поглядывал на Кеннета, будто проверяя, не случилось ли с ним чего-то плохого. Они как-то уклончиво обходили все темы, связанные с Шерной и недавней битвой — возможно, просто не хотели портить настрой. Только Лонгфедер заметил там что-то про своего дядю и его опасения за архивы, куда уже сунулись эньерские политики.

Когда вещи были упакованы, а Штормогон плотно накормлен и наглажен, они поднялись в воздух. Астрофос плавно уходил вниз и назад, его перламутровые кроны постепенно уменьшались, превращаясь в мерцающий ковёр, а затем и вовсе исчезали за линией горизонта. Вместо них под крыльями крайфина начали расстилаться обычные леса Средиземья — зелёные и густые, с редкими прогалинами и извилистыми реками, блестевшими на солнце. После этого волшебного побережья они выглядели слишком привычными, даже немного скучными, но парень снова потянулся к своему дневнику, чтобы сделать несколько набросков уже по памяти.

— Да ты вообще не умеешь летать, — но у ребят были другие планы. Опять гоготал Винсент, подлетая к Ялексу на своих роскошных крыльях и делая резкий вираж, от которого эньер чуть не сбился с курса. — Ты как огро-о-о-омный вугорг^{?Вугорг — крупное животное, чья основная работа заключается в перевозге грузов.} на повороте! У вас в Предлунии что, не учат нормально управлять полётом?

— У нас в Предлунии учат летать без лишних выкрутасов, — с усмешкой парировал эньер, выравниваясь. — А вы в Антале, я смотрю, только и делаете, что дурью маетесь.

— Это называется «искусство манёвра», братан. Не твоя тема, эньерская простота, — Винсент снова подлетел ближе и чуть не задел того крылом. — Слушай, а у вас там вообще есть что-то весёлое? Ну, кроме парадов и выставок одинаковых картин.

Ялекс задумался на пару секунд, и в его голосе послышалась ирония, когда он ответил.

— Много боевых турниров. Командный «Шварцмессер», дуэльный «Вонметалл» и куча других. Ты бы там даже на трибуне не продержался и минуты!

— Что-о-о?! Да я кучу клятвенников вынес, что там про спортсменов! И тебя вынесу ногами вперёд!

Ялекс на мгновение опешил, а потом расхохотался так громко, что Кеннет невольно оторвал голову от дневника и тоже улыбнулся. Они действительно странно быстро сближались — Винсент, который, казалось, изначально относился к Ялексу настороженно, теперь с удовольствием его подкалывал и явно наслаждался тем, что эньер не молчит в ответ, а охотно участвует в перепалке. Ялекс же, в свою очередь, ловил каждое новое слово о Деройсити, о трендах, о том, что сейчас модно в Антале или в других странах, и его вопросы становились всё более живыми и заинтересованными, словно он пытался наверстать упущенное.

— А я слышал, что в Ла Анте можно купить особый сорт кофе, который на вкус «как мокрая земля», но при этом «оказывает исключительно поразительный эффект на ваши частоты». Это правда? — спросил Ялекс, когда Винсент наконец перестал смеяться.

— Фу, бред, это для туристов, — отмахнулся кеатл. — Пей нормальный растворимый кофе, ты же не селеба. Хотя тренды меняются, может, и до селеб дойдёт растворимый, тогда его тоже придётся перестать пить, увы.

— А родился ты где? В Монбурге же, да? Как там?

— Ну, нормальный город, хотя там часто прикапываются по шмоткам, так что впечатления средние. В Шерне получше. Народу поменьше, но он более разношёрстный, интересный, короче, а не сплошные кеатлы с одинаковыми стрёмными стрижками. Правда, после этой заварухи в итоге начнутся депортации, я уверен. Вот это всё с Шафраном… Туда даже Командор не суётся, мол, чего рисковать. Хотя-а-а, если не светить рожей, то всё будет окей. И не таскай с собой Кеннета.

Кеннет хотел огрызнуться, но решил не встревать в их разговор. Вместо этого он снова вернулся к дневнику, но уже не рисовал, а просто пялился на собственные неопрятные каракули и бесконечные записи событий, мыслей, чувств, воспоминаний… Он не заметил, как улыбка сползла с его лица, и мозг снова погрузился в те же самые неприятные думы.

— Ты уснул опять? — Винсент залетел ему прямо за голову и слегка дёрнул за уши, тут же смывшись с места преступления.

— Ай! Нет, задумался просто.

— Ага, об инфляции Бытия и кончине рынка?

— Как ты угадал? — Кеннет состроил удивлённое лицо, но тут же вернулся в привычное состояние. — Да нет, рисую вот.

— И что? Что-то интересное будет? Какой же ты унылый, Кеннет. Ты новым друзьям всегда так себя показываешь?! Лучше бы показал, как умеешь на дракониде! — кеатл сделал бочку в воздухе, рассекая крыльями облака. — Паскаль сказал, что ты занимаешься стэндрайдингом. Стэнд-скайрайдингом, точнее.

Тот недовольно потёр уши и нахмурился, не сразу поняв, о чём речь. А когда понял, отрицательно помотал головой.

— Нет, я не буду со сломанной рукой.

— Тю, одна рука — не проблема. Ты же не собираешься всю жизнь жалеть себя из-за перелома?

Ялекс тоже подлетел ближе, и в его глазах промелькнуло то ли любопытство, то ли беспокойство.

— Он прав, это опасно, — деловито сказал эньер.

— Ой, да что ты говоришь, — перебил его Винсент, подлетая к Штормогону и хлопая ладонью его по шее. — Ты посмотри на этого парня — это же крайфин, они созданы для этого. Да и вообще, я не фанат верить в такие громкие заявления, пока не увижу собственными глазами, поэтому Кеннет пока что записан как «позер».

Хилл пристально смотрел на него, щуря глаза, и в груди зашевелилось что-то неожиданно противоречивое. Он действительно любил этот стиль полёта, даже если мистер Рубенштайн постоянно напоминал об его опасности и даже если у Кеннета получалось, мягко говоря, не всегда хорошо. Но рука болела, и здравый смысл говорил, что лучше не рисковать.

С другой стороны, когда его это останавливало?

— Ладно, — хмыкнул парень наконец, возможно, обиженный на слово «позер». — Но если я упаду — я тебя прокляну и потяну с собой в Небытие.

— Не упадёшь, я поймаю! — Винсент хлопнул себя по груди и отлетел назад, освобождая пространство. — Ты забыл, как я поймал тебя ещё на Пике? Я эксперт!

Кеннет убрал дневник, натянул капюшон, снимая с тела драконида посох, и еле-еле зацепился за ремень — левой рукой управление получалось явно хуже. Штормогон, почувствовав знакомое движение, довольно фыркнул и послушно выровнял полёт, давая своему всаднику пространство для манёвра. С трудом, конечно, но юноша смог подняться на ноги, подсовывая носки в крепления на седле — и ветер моментально подхватил его длинные волосы и пышную одежду. На выдохе Кеннет согнул колени, выровнял спину и потянул ремень, заставив крайфина поймать поток.

— Ну, наслаждайся! — громко бросил он Лонгфедеру, который наблюдал за ним с искренним восхищением и некоторым уважением.

Они рванули через небеса, искусно рассекая прохладный воздух. Винсент и Ялекс не сильно отставали, и вскоре уже все трое неслись сквозь мерцающие облака, которые рвались и таяли вокруг них, словно призрачные ткани, оставляя на теле влажную прохладу. Сам Штормогон, казалось, тоже был в восторге — он издавал низкие клокочущие звуки, похожие на рычание, а его движения стали более широкими и радостными.

Кеннет вновь ощутил этот приток адреналина, подпитываемого сладостью свободы высоко-высоко над землёй — то самое чувство, что когда-то заставляло его смотреть на безбрежный мир из окна своей кельи во Дворце и мечтать, чтобы однажды вырваться за его пределы. Тогда он не знал, что ждёт его за горизонтом, но сейчас это не было важно — Кеннет пытался сполна насладиться моментом, объятый ветрами и озарённым золотым солнцем, словно Деройсити ему наконец-то улыбнулся и признал его выбор — выбор собственного пути.

Сколько же всего случилось за эти несколько дней, сколько раз он падал и снова вставал, сколько раз он думал, что всё кончено, — но каждый раз находил в себе силы двигаться дальше. Парнишка всё ещё был жутко молод, неопытен, да и мир весь только впереди — и в этом теплилось своё собственное восхищение. Юность — это ведь не просто возраст, а способность верить, что даже после самой тёмной ночи обязательно наступит рассвет. Верить, что даже когда все Боги молчат, ты продолжаешь идти, потому что вера — это то, что ты носишь в себе, независимо от того, слышат тебя или нет.

Вдалеке уже проступали знакомые очертания пустынных гор, за которыми лежала Тойочиба, и в приближении к месту, где его действительно ждут, пряталось кроткое обещание — любое испытание, каким бы сложным оно ни было, имеет смысл. Кеннет не представлял, что ему готовит судьба, но знал, что он справится — потому что верить, даже когда доказательств нет, это единственное, что остаётся у человека, когда всё остальное отнято.

Может, самое главное доказательство существования Бога кроется не в символах и ритуалах, а в тех, кто идёт рука об руку с тобою по общему пути.

Я тоже в это верю.