Ибо мы ходим верою, а не видением.
2-е Послание Коринфянам 5:7
Свобода случается.
Говорю как человек на опыте — тоже таким был, да и до сих пор есть, наверное. Например, сейчас, выбирая тебе это всё рассказать, а не смолчать, как обещал ему однажды. Я просто надеюсь, что в итоге это во благо нам всем, а не… Ну, ты сама понимаешь. В целом, я могу всё это назвать просто «историей Деройсити», какой-то лекцией ради удовлетворения интереса, ведь и так давно всё было решено и для меня, и для тебя… Но я не буду. Боги ведь знают, как я проявляю свою «свободу» — не так, как им хотелось бы.
Свобода… свела нас всех здесь. Просто каждого по-разному. Я начал невольно задумываться — а можно ли уже назвать свободу сестрой судьбы? Жизнь — ко Смерти, Бытие — к Небытию… Ладно, я отвлёкся. Это уже тебе пища для ночных размышлений.
Кабинет Секъюрера никогда прежде не выглядел настолько… несобранным. Даже в те редкие моменты, когда работа захлёстывала его с головой и бумаги расползались по столу, подоконникам и полу, в этом всегда оставался какой-то внутренний порядок, некая осознанность, присущая его рукам и действиям. А теперь же этого самого порядка не стало вообще: листы лежали как попало, некоторые были смяты, другие — разорваны, чернила где-то расплылись от пролитой воды или, быть может, чего-то более крепкого, и сама комната больше не годилась под нормальные обсуждения.
— И всё-таки это была не та «атака», которую мы ожидали.
Фраза прозвучала откуда-то сбоку без какой-либо внятной интонации.
— Тогда что это, по-Вашему, было?
— Вы сами прекрасно понимаете.
Понимали. Все понимали. Просто никто не хотел брать на себя право признать это.
Командор Лайтсон стоял чуть поодаль, опершись ладонью о край стола, и смотрел куда-то сквозь своих собеседников, будто перед глазами у него всё ещё висела карта Шерны, разложенной на линии обороны и точки давления. На стене этой карты давным-давно, кстати, не было — только большая картина цветущего сада Шевальер осталась, в качестве насмешки, может. Командор рассматривая её и сжимал зубы.
— Сделка, — наконец произнёс он, и кто-то за столом хмыкнул. — Это была сделка, которую мы отказались заключить пару кулов назад.
Паскаль сидел ближе всех к окну, хотя смотреть там было не на что — разве что на куски восстановленной улицы и редкие фигуры кеатлов, уже пытавшихся вернуть городу привычный вид. Он не оборачивался, когда говорил, и оттого голос его звучал глухо, будто через стекло.
— Выходит, то правдиво, что мы сами позволили этому случиться.
— Не то чтобы «позволили», — Лайтсон наконец перевёл взгляд на него, — скорее, приняли такой исход как неизбежный, когда решили пожать руку Древу.
Где-то на столе хрустнула бумага — кто-то неосознанно сжал её в пальцах, словно это могло изменить написанное.
— Но ведь, исходит, это всё же не война, — продолжил другой незнакомый мужской голос — рядом с Паскалем расположился подтянутый кеатл в форме рейнджера. — Они не объявляли…
— А им и не нужно ничего объявлять, — перебила его ещё одна из Советников, что собрались сегодня в Шерне. — Им вообще Антала, как таковая, не нужна была, только сам шафранский узел. Они его и получили. Господин Лашеналь, Вы понесёте огромные потери.
— По крайней мере, Аделла ещё стоит, — Лонгфедер-старший попытался поддержать коллегу.
Будь у меня привычка вмешиваться в подобные разговоры напрямую, я бы, возможно, тихонько посмеялся. Потому что всё, что тогда происходило в кабинете, было попыткой объяснить случившееся словами, которые к нему уже не имели никакого отношения. Они всё ещё искали виновного, хотя эта вина, по сути, была распределена заранее.
— Сиру Аулайту… — кто-то начал, но запнулся об фамилию, представив наихудший исход. — Мы должны будем доложить как можно скорее.
— Мы уже должны, прямо сейчас, — тихо отозвался Лайтсон. — Вопрос лишь в том, как мы это доложим, ибо, например, другие Советники ни сном, ни духом. Кто-нибудь писал госпоже Шарлин?
— А что она сделает? Выйдет на улицы и песенку споёт? — причитала дама в пышном фиолетовом платье. — Господин Лайтсон, совесть поимейте. В первую очередь, не хочу обвинять, здесь допрашивать должны господина Лонгфедера иль, может, господина Лашеналя, ибо вы же двое Звёздное Предлуние развернули изначально. Потом там остальные вмешались.
— Успокойтесь, госпожа Витлон, дело вообще не в этом…
Разговор окончательно начал рассыпаться. Кто-то говорил о портальных узлах в Шерне и ближайших городах, другие начали выискивать виноватых в вообще других странах, кто-то пытался вспомнить, на каком этапе можно было повернуть иначе, и каждый из этих голосов был по-своему прав, и одновременно — бесполезен. Судьба ведь не пишется вспять.
И повернуть где-то иначе попросту нельзя.
Дверь в кабинет внезапно открылась без стука. Никто не обернулся сразу — Советники были слишком заняты собственными мыслями. Но тишина, возникшая вслед за этим движением, начала беспрекословно заглушать фразы, требуя внимания. Выдохнув, Паскаль всё-таки отвлёкся от окна и обратил взгляд на гостя…
В проёме стояла фигура, которую не нужно было представлять никому из Советников, никому из жителей Анталы целиком. Не из-за титула даже — из-за того, как менялась атмосфера вокруг неё, как будто сама комната, вся эта погромленная, уставшая, пережившая слишком многое комната вдруг вспомнила, чем она должна быть. Слова, которые ещё секунду назад казались необходимыми, внезапно потеряли смысл.
Потому что теперь их придётся подбирать заново. И гораздо осторожнее.
Запах в лечебнице был навязчиво чистым — таким он обычно становится от отчаянного желания перебить что-то другое, более тяжёлое, въедливое и щекочущее нутро. Кеннет лежал на комично большой для него кушетке, уставившись в потолок, где между аккуратно подогнанными плитами тянулась едва заметная трещина, и почему-то именно за неё цеплялся взгляд, словно от этого зависело, не расползётся ли всё вокруг окончательно. Ну, хотя бы это отвлекало от мыслей о боли чуть ли не во всём теле… И прочих мыслей, конечно, тоже — их немало осталось после всего произошедшего.
Его правая рука была уложена чуть в стороне от тела, зафиксированная тугой, какой-то непонятной-неестественной конструкцией из плотной ткани, тонких металлических пластин и странного зеленоватого раствора, который, застывая, удерживал необходимую форму. Выглядело слишком громоздко для человеческой ручонки, но что поделать — не Скайвайт.
Врач работала молча, и это самое молчание вечно вызывало гораздо больше тревоги, нежели любые страшные слова. Её пальцы время от времени надавливали на повязку, проверяя целостность, и каждый такой жест отдавался в Кеннете глухим эхом, от которого хотелось сжаться в маленький колючий комок. Но его тело не давало такой роскоши — оно напоминало о себе гораздо честнее, чем мозг.
— Она же, эм… Срастётся, верно?
Короткое промедление в ответе растянулось в голове до чего-то почти невыносимого, потому что за эти несколько секунд Кеннет успел представить себе все возможные варианты — от самого безобидного до такого, о котором он даже не хотел думать.
— Ты уже спрашивал это, — она продолжала что-то делать с бинтами на ладони. — Срастётся, конечно. Вопрос в том, как.
Закончив, врач выпрямилась, дёрнув белоснежными крылышками, и взглядом оценила результат очередной за несколько дней перевязки.
— Пока без изменений. Кость разошлась плохо, — продолжила она уже более спокойно. — Сейчас я тебе сделала более удобную шину в носке; дальше — время, покой и… — она чуть повела плечом, подбирая слово. — Дисциплина. Если будешь нагружать раньше срока — срастётся криво, если повезёт — будешь пользоваться почти как раньше. Шрамы останутся, конечно…
«Если повезёт»?
Фраза прозвучала так просто, что сначала Кеннет даже не понял, что именно в ней его зацепило, но потом она словно застряла где-то внутри, неприятно царапая, как заноза. Он медленно повернул голову, посмотрел на свою руку и вдруг поймал себя на том, что не до конца чувствует её как часть себя. Она была здесь, да, болела, отзывалась на каждое движение, но в то же время казалась чем-то отдельным…
— Я… — он запнулся, сам не до конца понимая, зачем вообще задаёт следующий вопрос. — Я же смогу держать меч, да?
— Ты правша? Советую временно переучиться на левую руку.
Это прозвучало грубее, чем, возможно, планировалось, но Кеннет лишь коротко кивнул, не находя в себе сил ни обидеться, ни возразить, потому что в этом тоже была правда, такая же колкая, как и всё остальное в последние дни. «Я полагаю, это оплата за возможность побыть участником той битвы, — мрачно подумал юноша, вспоминая уходящую прочь Жрицу. Он потряс головой, стараясь выгнать её из мыслей. — Учишься жить с этим… Тц. Зачем мне учиться жить с этим, если я просто могу… Заставить всё вновь стать нормальным?»
Когда перевязка была окончена, а указания даны, его довольно быстро выпроводили из помещения, освобождая место для следующего раненого, и это тоже было немного неприятно, но правильно: здесь не было времени задерживаться на чьих-то личных драмах, когда весь город ещё не до конца пришёл в себя.
Снаружи воздух оказался другим — прохладным, чуть влажным, пропитанным смесью запахов, в которых всё ещё угадывались отголоски недавнего боя, но и уже пробивались более привычные ноты: дым от кухонь, свежая выпечка, какие-то травы, которые кто-то упрямо развешивал на окнах, словно этим можно было ускорить возвращение привычного темпа жизни. Кеннет остановился на пороге, на мгновение прикрыв глаза, и глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются терпковатой горной свежестью.
Шерна выглядела потрёпанной, но она хотя бы была жива.
Где-то вдалеке виднелись обрушенные пролёты; кое-где вместо лестниц зияли пустоты, над которыми уже натягивали временные мостки; а рядом, буквально в нескольких шагах от этих провалов, кто-то расставлял прилавок, выкладывая на него ещё тёплые лепёшки, и громко зазывал уставших прохожих. Кеннет медленно сошёл с крыльца, не до конца понимая, куда именно идёт, и это ощущение, — отсутствие направления, — было одновременно пугающим и странно… Приятным? Никто не говорил ему, куда нужно повернуть, где остановиться, что делать дальше, и от этого каждая сделанная им мелочь вдруг начинала ощущаться как выбор, пусть даже такой незначительный, как просто шаг вперёд по этой улице. Он шёл, почти не глядя под ноги, весь объятый дуновением чужеземных ветров, что гуляли на высотах Северных Небесных гор, пока взгляд сам не зацепился за знакомое очертание.
Маленькая молельная площадь. Перед ней собрались кеатлы, и их было больше, чем можно было бы ожидать в обычный день. «Это та, которая… М-м, точно, — парень выпрямился, пытаясь разглядеть что-то из-за спин горожан. — Интересно, её будут реставрировать? Её я ещё не успел зарисовать…» Подойдя ближе, Кеннет протолкнулся через собравшихся сонаров и поднял взгляд, замирая на половину мгновения.
Витраж был… восстановлен? Можно и так сказать. Часть стекла сияла прежними нежными оттенками лилового, складываясь в знакомые линии, в очертания ласкового Божества, в те самые бесконечные белые глаза, которые когда-то смотрели сразу во все стороны. Но где-то эти линии обрывались, заменённые более тусклыми полупрозрачными вставками, а в одном месте открывалась пустота, через которую свет беспрепятственно искривлялся, ломая целостность изображения. Теперь Апостол Надежды смотрел немного иначе — не на всех под ним. И, может быть, не туда, куда раньше.
Прямо под этим витражом, на вынесенных наружу из капеллы скамьях, шло служение. Просто шернцы, собравшиеся вместе, и их тихие голоса, сливающиеся в нестройное, но упрямое единство. «Они молятся? За что? — юноша слегка наклонил голову. — Ну… Ладно, наверное, так нужно». Кеннет остановился чуть поодаль, не решаясь подойти ближе, и поднял глаза на искажённый лик Апостола, пытаясь поймать на себе его взгляд — понять, куда он теперь направлен, что он означает, есть ли в нём хоть какой-то ответ на всё, что произошло. Ещё пару рассветов назад он ждал бы этого ответа, цеплялся бы за него, как за последнюю возможность переложить решение на кого-то более высокого, более понимающего.
Теперь же Кеннет вдруг поймал себя на странной мысли. «Может, в этом и смысл… Вы молчите, чтобы потом никто не сказал, что это был не его выбор?.. — Меч, конечно, на это ничего не ответил, да и не должен был. — Ну… Значит, как-нибудь без вас».
Он ещё какое-то время постоял на площади, будто сам не до конца понял, зачем остановился, и лишь потом медленно двинулся вдоль улицы, где Шерна, несмотря ни на что, уже начинала складываться в свой привычный игрушечный узор. Белый камень домов, умытый проливным дождём, мягко мерцал под рассеянным светом, и фиолетовые крыши казались чуть тяжелее обычного, укрытые грязью недавнего боя. Через слегка истлевшие укрепления как ни в чём не бывало сновали кеатлы с ящиками, инструментами, цветами — да, цветами тоже. Кеннет засмотрелся на букеты и вдруг осознал, что дышит глубже, чем за последние… Сколько там? Дни? Недели? Он уже сбился. Прошёл дальше и приподнял глаза — над головой тянулись аккуратные вывески на лангасе; изящные вытянутые буквы, в которых парень по-прежнему путался, но теперь хотя бы узнавал отдельные слова, и это почему-то казалось достаточно важным. Как будто, если он научится их читать, сможет понять и всё остальное. Но вряд ли.
И нет, Шерна не притворялась, что ничего не произошло — она не позволяла этому стать последней точкой.
Невольно юноша опустил взгляд на свою перевязанную руку. Врачи в лечебнице говорили много, — слишком много, если честно, — про разрывы тканей, про смещения, про то, что «восстановление возможно, но…», и это «но» тянулось за ним, как хвостик. Боль никуда не делась — она просто стала другой, поселилась внутри кости и теперь напоминала о себе при каждом движении. «Почему она не помогла?..» — мысль всплыла сама собой. Витс могла, и Кеннет это знал. Она могла сделать так, чтобы не осталось даже следа, чтобы он встал сразу, как ни в чём не бывало. Она могла… Всё. Но не сделала. Парень невольно сжал губы. «Потому что не должна?..»
Или потому что хотела, чтобы он это почувствовал до самого конца. Чтобы не осталось ни одного сомнения в том, что свобода — это не просто красивое слово, которое можно произнести и забыть.
Кеннет остановился у края одного из переходов и посмотрел вниз. Море облаков, которое однажды показал ему Паскаль, всё так и было на месте, абсолютно невозмутимое и непоколебимое любыми событиями на планете. «Боги, сколько же всего ещё есть, чего я не знаю… — старая фраза вновь прозвучала в голове. — В этом непостоянном мире. В этом необъятном, величественном, огромном…» Хм? Хилл вдруг нахмурил брови. «Огромный мир… Где располагается Тайфаламити? — он опёрся на перила и всмотрелся в залитый блёклым светом горизонт. Движения облаков его завораживали, но полетать среди них почему-то не хотелось. — Понятно, зачем им Храм Шафран… А Антала просто стояла у них на пути?.. У нас… Нет, у них. Наверное». Кеннет провёл ладонью по лицу, оттягивая веки, пытаясь оформить свой поток мыслей во что-то дельное. Хотя, зачем, если правительство Анталы уже, скорее всего, давным-давно всё знает, и его смутные догадки никакой пользы не принесут. «А я?..» А ты сбежавший Принц, который ни туда, ни сюда. Причём и оказался не нужнее парочки порталов, раз даже так Предлуние выбрало наплевать на него ради какой-то войны.
И всё же где-то под всей этой путаницей шевелилось что-то ещё — едва заметное чувство, согревавшее маленькое сердце. То самое, что позволило ему поднять меч тогда, в церкви; мелодия, отозвавшаяся на отчаянный зов Кеннета в пылу битвы. Юноша не понимал, как это всё чёртово сонарское дело работает, как держать этот дурацкий меч, как направлять заряд, ещё и двойной… Но теперь уже не мог сделать вид, что это его не касается.
Если он хочет выжить — придётся учиться. Если он хочет… чего-то большего — тем более.
— О, смотри-ка… — знакомый звонкий голос раздался где-то сзади. — Не развалился. Я, если честно, ставил на обратное.
Кеннет даже не обернулся сразу. Он только прикрыл глаза на секунду, будто надеялся, что ему показалось, но нет — уже через мгновение рядом с ним остановился Винсент, как ни в чём не бывало опершись о перила.
— Принц эньерский, — торжественно протянул он, оглядывая парня с головы до ног, задержавшись взглядом на перевязанной руке, — собственной персоной. Даже бинтик ему повязали, зацени! А почему без синего бантика?
Чуть поодаль, сначала не решаясь подойти, стоял Ял’Ксандр. Он выглядел… иначе, чем в бою, но взгляд его всё равно оставался внимательным, чуть напряжённым, будто эньер до сих пор не до конца принял тот факт, что стоит сейчас рядом с тем самым Принцем, о котором слышал только в совершенно других контекстах.
— Здравствуй, Кеннет. Я рад, что ты жив.
— Удивительно, правда? Я тоже не особо рассчитывал.
На секунду повисла неловкая тишина — каждый из них не до конца понимал, с чего вообще начать разговор после всего случившегося.
— Слушайте, — Кеннет первым нарушил её, сжимая здоровую руку в кулак, — я… Я, наверное, пойду. Мне нужно… побыть одному.
— О, конечно, пойдёт он, — тут же отозвался Винсент. — Прямо сщ-щ-щас и пойдёт. Ты там это, руку сломал или глаза выколол? Почему ты вообще один тут ходишь? Хочешь, чтобы прирезали в подворотне?
— Я серьёзно, — юноша нахмурился. — Я не хочу сейчас…
— Да мы тоже не хотим, — перебил его Лонгфедер, легко отталкиваясь от перил и становясь прямо перед ним. — Но, сюрприз, иногда приходится делать вещи, которые ты не хочешь. Добро пожаловать в реальность, наверное.
Ялекс тихо вздохнул и всё же сделал шаг вперёд.
— Здесь небезопасно, идём с нами,— добавил он уже спокойнее.
Кеннет сжал зубы, собираясь что-то ответить, но Винсент уже развернулся, махнув рукой куда-то вперёд.
— Да давай, не жмись. Тут недалеко есть одно крутое местечко; там хотя бы крыша не падает на голову каждые пять минут. Посидим, поболтаем, кальянчик. Уэ-э… — кеатл снова кинул взгляд на собеседника, разинув рот. — Так, ты без кальянчика, у тебя паспорта нет.
— Обойдусь, — буркнул Хилл, но всё-таки пошёл за ними.
Ребята двинулись уже втроём, и город вокруг постепенно начал меняться. Чем дальше от центра, тем тише становилось, тем меньше было суеты и больше обычной ленивой жизни. Маленькие кафешки, дома деревянные, шернцы в более простеньких нарядах, нежели те, каких за последние недели повстречал сам Кеннет. Улочки казались сильно уже, ведь им приходилось извиваться меж скал и других крупных построек, и парень трусил следом за широкоплечим Ялексом, при этом натянув на голову капюшон — с покатых крыш накрапывала грязная вода.
Но стоило им свернуть на один из подъёмов, ведущих к верхним ярусам, как это ощущение тут же треснуло. Проход был перекрыт. Несколько клятвенников стояли на входе, всё ещё в латах и плащах, словно и не сдвигались оттуда со времён окончания сражения, когда Кохал объявил о взятии этого периметра. За их спинами тянулась дорога вверх — единственная, кстати, к Храму Шафран.
Кеннет невольно замедлил шаг и наклонился боком, пытаясь что-то высмотреть.
— Не советую, — тихо бросил Винсент, за рукав притягивая ближе к себе. — Туристов больше не водят, всех экскурсоводов убили.
— Нормально они уже расположились, — заметил Ялекс, окидывая взглядом кучу каких-то ящиков с припасами и толпища военных рядом с ними. — Быстро.
— А ты как думал? — деловито фыркнул кеатл. — Это же не мы с тобой, которые сначала бегают, потом думают.
Тот слегка прищурился.
— Это не повод…
— Да-да, я понял, — отмахнулся Лонгфедер-младший. — Дисциплина, честь, долг и всё такое. Можешь не начинать.
Кеннет переводил взгляд с одного на другого.
— Ты… — он запнулся, обращаясь к Ялексу. — Ты всё ещё… с ними? Я-я имею в виду, ты хочешь вернуться в Предлуние?
Неудобный вопрос на мгновение повис в воздухе. В изумрудных глазах эньера складывалось что-то слишком сложное, и Кеннет пока не умел это считывать.
— Уже нет.
— О, поздравляю с повышением! Теперь ты официально никто! — Винсент похлопал новому приятелю. — Прямо как недопринц полуэньерский!
— Лучше, чем быть тем, кем я был, — пожал плечами бывший капрал.
Кеннет хотел спросить ещё что-то, но слова не сложились. Как-то странно много всего было за этим коротким «уже нет».
— Ладно, парни, — кеатл хлопнул в ладони, разрезая этот разговор, — я, между прочим, голоден, а это, как известно, самая страшная из всех трагедий.
Он снова махнул рукой вперёд, уводя их в сторону от перекрытого подъёма, и Кеннет, чуть замешкавшись на полшага, всё-таки двинулся следом, неожиданно поймав себя на простой, почти неловкой мысли — может, он и правда не хочет сейчас оставаться один.
Они спустились чуть ниже, ближе к спальным районам. Здесь Шерна позволяла себе быть настоящей — где-то из открытых окон доносились разговоры, смех, звон посуды, и всё это смешивалось в один тёплый густой шум, в котором уже почти не было места страху.
— Вот, — Винсент остановился перед небольшой дверью, над которой висела цветастая вывеска на лангасе. Какая-то вся кривая и размытая, правда. — Почти элитное заведение. Не разваливается — уже нормально.
Он толкнул дверь плечом и, не дожидаясь реакции, первым прошёл внутрь. Кеннет шагнул за ним, и его тут же снесло потоком жара от огромной печи в углу, что заставил зажмуриться после влажных дуновений улицы. Приятное местечко: стены из светлого потёртого дерева, низкие потолки с тёмными балками, стоящие слишком близко друг к другу столы и стулья, некоторые без спинок под крылатых посетителей-любителей. Лёгкий гул болтовни, тихая музыка двух бродяжек на сцене и приглушённый свет керосиновых ламп поразительно быстро размягчали мозги.
Несколько кеатлов обернулись на вошедших ребят, мельком скользнув взглядом по компании — и на долю секунды в их глазах мелькнуло что-то вроде заминки. Эньер в форме Клятвы, какой-то левый человек… И ещё один кеатл с ними, который, судя по виду, вообще не собирался вписываться ни в какие рамки.
— Не пяльтесь, — лениво бросил Винсент, заметив, как на него смотрят какие-то мужики, — у нас семейная встреча.
Лонгфедер-младший уселся за один из столов у окна, закинув ногу на ногу и тут же утащив с подоконника какую-то булку, будто это было его законное право. Ялекс сел напротив по-армейски, занимая место так, чтобы видеть и вход, и зал. Даже здесь и сейчас он не мог расслабиться до конца. Его форма, пусть и потрёпанная, всё ещё держала строгую линию, плотная ткань подчёркивала массив плеч, а уложенные розовые элероны на голове казались неуместно прилизанными в этом домашнем антураже. И Кеннет замешкался на секунду, прежде чем сесть рядом. На фоне этих двоих он ощущал себя особенно лишним — какой-то маленький, худощавый, с этой своей нелепой капальей, чьи длинные ушки теперь промокли и тяжело свисали по бокам. Ещё и рука эта дурацкая, вот куда её деть?
— М-да… — протянул Винсент, склонив голову набок и рассматривая их по очереди. — Если бы мне кто-то сказал пару кулов назад, что я буду сидеть в «Пауле» с эньером-дезертиром и… — он ткнул пальцем в Кеннета, — вот этим, я бы, наверное, засмеялся.
— А сейчас? — спросил Ялекс.
— Сейчас тоже смеюсь, просто не вслух, — беззаботно ответил тот.
Он помахал рукой, подзывая кого-то из персонала, и уже через пару мгновений перед ними поставили кружки с чем-то горячим и тарелки с едой, запах которой моментально сделал атмосферу ещё приятнее.
Кеннет уставился на напиток, не сразу решаясь попробовать его.
— Ну? — Винсент приподнял бровь. — Не отравлено. Наверное.
— Спасибо, ты очень успокаиваешь, — парень передразнил его выражение лица, но всё же отпил немного, пытаясь разобрать сложный вкус на языке. Какой-то интересный чай с тонким цветочным привкусом.
Пару секунд они молчали, разбираясь в еде. Крупные руки Ялекса не были предназначены для аккуратных серебристых приборов кеатлов, и ему пришлось есть жутко медленно, лишь бы ничего не уронить. И если сам эньер, казалось, всё ещё не до конца понимал, как вообще оказался здесь, то Винсент выглядел так, будто именно этого и ждал. Или, по крайней мере, умел сделать вид.
— Ну что, — наконец протянул кеатл, вытирая пальцы о салфетку и чуть наклоняясь вперёд, — давай, Принц, рассказывай. Куда ты собираешься и как именно будешь это проворачивать, с учётом того, что тебя сейчас ловит половина континента.
Кеннет дёрнул плечом, не сразу находя ответ. Он уставился в свою еду, словно в ней можно было выловить хоть какую-то подсказку, и тихо выдохнул.
— Я… не знаю, — честно сказал парень, и его голос прозвучал тише, чем хотелось бы. — То есть… знаю. Плюс-минус.
— Отличное начало, очень уверенно!
— Да помолчи ты. У меня просто есть место, куда я могу… м-м, вернуться.
Ялекс чуть приподнял взгляд.
— Вернуться? Во Дворец?
Лицо юноши в ужасе вытянулось и он резко помотал головой.
— Ты знаешь город Тойочиба? Это главный торговый узел Восточных земель. Я живу там вместе с мистером Рубенштайном, моим наставником, владельцем мастерской «Саншан», — поведал Кеннет, и его интонация даже смягчилась при упоминании дома. — Он, кстати, сотрудничает со Звёздным Предлунием. Именно поэтому меня отправили туда.
Винсент продолжал смотреть с привычной лёгкой насмешкой, но где-то под ней угадывалось узнавание, почти удовлетворение — всё-таки ночи, проведённые за копанием информации на этого беглеца, прошли не зря.
— Мистер Рубенштайн… — медленно повторил эньер. — Тойочибу я знаю, а вот фамилию впервые слышу.
— Конечно, ещё бы ты слышал, — вмешался Винсент, подперев щёку ладонью. — У вас там не принято докладывать обо всём подряд, особенно о всяких… интересных учениках.
Он чуть склонил голову, разглядывая Кеннета уже без прежней бравады, и на мгновение в этом взгляде мелькнуло что-то серьёзное.
— Но место хорошее, — добавил кеатл уже чуть тише. — Мне там понравилось, когда летал по учёбе, и ещё дядько много рассказывал, причём о самом Рубенштайне тоже. Прикольно ещё, что у Тойочибы нет как такового прямого правителя, можно чего-нибудь эдакое учудить. Место, знаешь, чисто на повалять балду. Прямо для Кеннета, короче.
Тот нахмурился, не сразу понимая, что его раздражает больше — тон или то, что это звучало слишком правдиво.
— Я туда не по собственной воле переехал.
Ялекс переводил взгляд с одного на другого, и в нём чувствовалась непривычная растерянность.
— И ты хочешь сейчас туда вернуться, да?
— Это единственное место, где у меня… есть хоть что-то, — Кеннет покивал, дёргая длинными ушками. — Хотя бы тишина и время, чтобы хоть немного разобраться в ситуации и понять, что я буду делать дальше…
Он запнулся на последних словах, и это «понять» прозвучало как-то по-детски неуверенно. Винсент тихо хмыкнул, откидываясь на спинку стула.
— План, конечно, гениальный, — протянул он. — Типа, ты хочешь сбежать в самый очевидный из возможных пунктов назначения. Ага, уверен, никто вообще не догадается. Проще, не знаю, на Шиманджи сгасить.
— Тебя будут искать везде, Кеннет, — с ноткой тревоги подметил Ялекс. — Причём, возможно, не только Звёздное Предлуние, учитывая вполне вероятно объявленный розыск.
Кеннет опустил взгляд обратно в тарелку.
— Я знаю.
— И всё равно полетишь? — добавил эньер.
— Да.
Эай’Фрейен кивнул, словно это что-то окончательно подтвердило внутри него самого.
— Ну ты, конечно, псих, — хохотнул Винсент после мгновения молчания. — В хорошем смысле, наверное.
Он наклонился вперёд, сцепив пальцы.
— Лады. Допустим, ты туда доберёшься. Допустим, тебя не схватят по дороге. И даже допустим, твой этот… Рубенштайн не выгонит тебя обратно с порога. Что будешь делать дальше?
— Учиться, полагаю, — Кеннет пожал плечами. — Разбираться в себе. В этом всём. Причём даже, эм, не только в ситуации, а вот именно в «себе». Я думаю, ты заметил, что я со своей синхронизацией на «Вы» пока что.
— О, я заметил, — протянул Винсент без улыбки, медленно постукивая пальцами по столу. — Я ещё тогда заметил. Ты, конечно, можешь делать вид, что это такой дизайнерский выбор, но, скажем, у нормальных сонаров Хаметсу Ёкахоши не светится фиолетовым. И ты, вообще-то, обещал мне поведать секреты своей транс-синхронизации.
— Я тут не при делах, попрошу, — Кеннет поднял ладонь и приложил её к сердцу. — Кхм… Я-я встречался с господином Лонгфедером и господином Суэнно, они объяснили мне, что это называется «дуальная синхронизация». Я резонирую сразу с двумя линками одновременно.
Винсент и Ялекс недоумевающе переглянулись, и Хиллу от этого стало жутко стыдно.
— Подожди, на серьёзке? — кеатл даже не сразу усмехнулся — редкость. Его собеседник покивал. — Типа… Прямо двумя?
— Хаметсу Ёкахоши и Дорагон Отобаси, да. Но это не значит, что я ими управляю. Это значит, что они… — он запнулся, подбирая слово. — Не-э-э договариваются-а-а?.. Моё тело попросту не может выработать доминантный заряд. Но! Все мои Генезисы принимают формы Разрушения, потому что я изначально их и тренировал. Вот.
— Два доминантных линка… в одном теле, — вновь заговорил Ялекс, прикидывая что-то для себя. — Это невозможно без последствий.
— Ага, мне так и сказали, — отозвался Кеннет. — Там что-то про «дисбаланс», «разрушение структуры», «медленно убивает носителя»… В общем, всё как обычно.
— Ну ты вообще красавчик. Я-то думал, ты просто плохо дерёшься.
— Спасибо, Винсент.
— Не, серьёзно, — кеатл снова подался вперёд, но без прежней насмешки, — ты ходишь с двумя линками внутри и ещё удивляешься, что тебя шатает? Да у тебя там, прости, оркестр без дирижёра.
После этой фразы разговор сам собой оборвался. Где-то рядом продолжали звенеть приборы, кто-то смеялся и громко говорил на лангасе, тихо скрипели стулья, но всё это стало чем-то чужим и далёким, и их маленький столик выпал из общего течения жизни и завис в собственном чуть более тяжёлом пространстве.
Кеннет уставился на своё отражение в чае и принялся прислушиваться к собственному телу. Странная тишина. Ни отклика хриплой мелодии, ни привычного слабого резонанса — будто внутри него на мгновение всё замолчало, устало от бесконечного спора двух чужих голосов. «Оркестр без дирижёра…» — эхом отозвалось в голове, и от этого стало как-то горько. Он ведь и правда не до конца управлял собственными Генезисами. Просто иногда угадывал ноты, как ребёнок, впервые коснувшийся инструмента. И если раньше это можно было списать на страх, неопытность, обстоятельства… То теперь оправдания заканчивались. Свобода, о которой Кеннет так сладострастно думал ещё пару недель назад, вдруг перестала быть чем-то возвышенным и лёгким — она оказалась работой, требующей решений, к которым он всё ещё не был готов.
Винсент, наоборот, смотрел не в тарелку, а на самого Кеннета — чуть прищурившись, будто пытался прикинуть, где именно в этом нескладном, зажатом существе скрывается то, о чём он только что услышал. Кеатл тихо выдохнул через нос, откидываясь назад и закидывая руку на спинку стула. Такой актив не оставляют без внимания, не отпускают вот так вот просто. Таких «особенных», если так можно выразиться, в Деройсити либо используют, либо уничтожают от греха подальше. И почему-то ни один из этих вариантов сейчас не казался ему особенно привлекательным.
— В общем, как-то так. Я надеюсь, кеатлы не сильно злы на меня за то, что я притащил с собой столько бед, — подытожил Кеннет, допивая свой чай. — Может, ещё увидимся, кто знает.
— Моя жизнь не была настолько интересной со времён, как я ушёл из сборной по сатару. Короче, понадеюсь, что ещё увидимся, но желательно на расстоянии пары километров, — Винсент поднял кружку, и официант тут же подлил ему ещё напитка. — За Анталу!
— За… Э-э-э… — у Хилла закончилась выпивка, поэтому он просто пожал плечами. — За Анталу?
— За мир во всём мире, — деловито заявил Ялекс. — Знаешь, Кеннет, тебе очень повезло иметь место, куда можно вернуться. Я до сих пор не понял, куда мне идти дальше. К сожалению, в Шерне я тоже не могу остаться, исходя из того, что мне сказал господин Лонгфедер…
— Так ты улетай вместе с ним, типа как телохранитель. Чем дольше Кеннет будет жив, тем больше инфоповодов родит, — кеатл махнул рукой на парня, и тот вдруг вскинул густые брови, указывая на себя пальцем. — А что? Тойочиба — единственное место в Деройсити, где всем будет наплевать на эньера, лишь бы бабло звенело.
Ялекс ненадолго призадумался. Само понятие «дальше» вдруг стало для него слишком расплывчатым — эньер ссутулился, начал рассматривать узоры на скатерти, шуршать манжетами.
— Это… возможно, — наконец сказал он как-то неуверенно. — Тойочиба действительно… нейтральная зона. И если ты направляешься туда, то я мог бы сопроводить тебя. Так будет безопаснее для нас обоих.
Кеннет дёрнулся. Пальцы сжались ещё сильнее, и на секунду на его лице мелькнуло что-то очень знакомое — не страх даже, а застарелое отторжение.
— Нет, — сказал он быстрее, чем успел подумать. — Я… Я не хочу.
Винсент тихо хмыкнул, наблюдая за этим как за чем-то до боли предсказуемым, но вмешиваться не стал.
— Я понимаю, — как можно более аккуратно ответил Ялекс. — И ты не обязан. Но ты также не обязан идти один только потому, что привык к этому.
— Ты не понимаешь, — выдохнул Кеннет, и его голос поднатянулся от воспылавшего напряжения. — Я всю жизнь… Гм, я не могу просто взять и… довериться эньеру. Вот так. Нет.
Слово повисло между ними. Ялекс принял его без видимой реакции, только слегка кивнул — наверное, он уже давно смирился с таким отношением внешнего мира к своей расе.
— Справедливо. Тогда не доверяй, просто позволь идти рядом.
— Мечи вас сохраните, как же вы оба любите всё усложнять, — Винсент всплеснул руками. — Кто-то там кому-то не доверяет, честное слово, как в любви с первого взгляда признаётесь. Избегающий тип привязанности, слышали? Предлунцы придумали.
Кеннет бросил на него короткий взгляд.
— А ты, значит, всё понял?
— Я? — Лонгфедер-младший ухмыльнулся, и в этой ухмылке снова появилось что-то лёгкое, привычное. — Я понял, что я никуда не лечу. У меня, в отличие от вас, тут есть работа, дом, прекрасные виды на разрушенный город и, возможно, пара неоконченных дел. Кто-то же должен остаться и следить, чтобы вы не разнесли половину Деройсити по дороге.
— Логично, — пробормотал юноша, возвращаясь к кружке. — Ты и не должен…
Он не договорил, потому что вдруг понял, что не знает, как закончить эту мысль. «Ты и не должен идти со мной»? «Ты вообще ничего не должен»? Слова распались, так и не сложившись во что-то цельное. И, наверное, впервые за всё это время Кеннет не попытался их собрать. Парень просто сидел, слушая, как где-то за окнами снова начинает шуметь Шерна, напоминая ему, что всё это можно пережить, если просто продолжать жить.
За это короткое время она действительно стала для Кеннета маленькой подружкой, научившей очень многому этого двадцатикулового лба, который в прошлом в упор не хотел никого слышать и слушать. Научила не бояться постоять за себя, решаться на безумные поступки, прислушиваться к собственному сердцу и всегда держать взгляд перед собой, не оборачиваясь назад. И, наверное, самое странное — научила отпускать произошедшее. Не так, как это делают взрослые, с тяжёлым вздохом и десятком оправданий, а как-то по-своему: легко, почти незаметно, будто ты просто сделал шаг дальше и прошлое само осталось где-то за поворотом, не требуя ни прощаний, ни обещаний вернуться.
И, может быть, именно поэтому здесь было так спокойно.
Парни просидели ещё долго — сколько именно, никто из них потом бы не сказал. Время в таких местах растекается сахарным пятном как горячий чай по телу, оставляя после себя только лёгкий привкус чего-то хорошего. Разговоры то затихали, то вспыхивали снова, цепляясь друг за друга без всякой логики, как это всегда бывает, когда никто никуда не спешит.
Кеннет, сам того не заметив, рассказал больше, чем собирался. Про Тойочибу — шумную, пёструю, с её бесконечными рынками, где можно было найти что угодно, если знать, у кого спрашивать; про работу в кузне и занятные поделки из стекла, которые он делал в свободное от учёбы время; про мистера Рубенштайна, вспоминая его горячий голос и ужасно крепкие объятия, по которым он уже, должен признаться, соскучился. Даже про Штормогона упомянул — крайфина, который всё это время терпеливо ждал его где-то в стойле, не понимая ни войн, ни того, почему хозяин так долго не возвращается.
Винсент слушал, подперая сонную голову ладонями, и периодически вставлял какие-то едкие комментарии, больше для того, чтобы не дать разговору стать слишком серьёзным. Пару раз он попытался вытянуть из Ялекса подробности их сделки с Паскалем, — заходил с разных сторон, то в шутку, то в лоб, — но эньер держался удивительно стойко, отвечая либо уклончиво, либо вовсе отмалчиваясь, и в какой-то момент Лонгфедер просто махнул рукой, признав временное поражение.
— Ладно, живи пока со своими секретами, — промямлил он, отпивая из кружки. — Всё равно рано или поздно проболтаешься.
Ялекс на это только едва заметно усмехнулся. Это было для него впервые.
Потом, уже ближе к вечеру, Винсент вдруг решил «показать, им всем, как надо», и поднялся из-за стола, размахивая руками, объясняя какие-то свои приёмы, как он «читал поток», как «срезал углы» и «выбивал наглые рожи из ритма», при этом едва не задев локтем соседний стол и пару раз реально чуть не смахнув их тарелки на пол. Кеннет сначала паниковал, пытаясь остановить это безобразие, потом просто сдался и тихо засмеялся, а Ялекс, наблюдая за этим, довольно покачал головой, указав на ошибки в боевых знаниях кеатла.
В какой-то момент разговоры начали редеть, становиться ленивыми, растянутыми, как тени под вечер. Никто уже ничего не доказывал, не спорил, не пытался понять больше, чем нужно. Они просто сидели — человек, кеатл и эньер, каждый со своей историей, со своими ошибками, со своим будущим, которое всё ещё было слишком размытым, чтобы говорить о нём вслух.
И, впервые за долгое время, этого оказалось достаточно.
Они вышли уже в сумерках, когда Шерна начинала постепенно меняться, словно сама гора, на которой она стояла, выдыхала накопленный за день холодный воздух и позволяла шали ночи лечь на свои плечи. Белый камень домов темнел, фиолетовые крыши теряли насыщенность, растворяясь в глубине неба, и где-то между этим всем начинали зажигаться огни, как если бы кто-то невидимый рассыпал по улицам маленькие звёзды.
Как и раньше, город начинал жить лишь ближе к биению маятника.
Цветные свечи появлялись на подоконниках, ступенях и перилах мостиков, и в их тёплом свете улыбки на лицах шернцев начинали казаться чем-то нереальным, как мираж. Кто-то смеялся, как-то даже громко для атмосферы конца Неккая, кто-то пил прямо из бутылок, не утруждая себя приличиями, кто-то просто сидел рядом с другими, плечом к плечу, не говоря ни слова, и в этом молчании было больше, чем в любом разговоре.
— Пусть сидят в своём Шафране, раз так хотели, — донеслось откуда-то сбоку хмельным голосом. — Главное — чтоб обувь сняли, а то опять всё загадят!
Толпа прыснула хохотом и слюнями, и разговор тут же утёк в другую сторону, не задерживаясь на злости и ненависти.
Кеннет шёл чуть позади, невольно вглядываясь в горожан. Его взгляд цеплялся за детали — за перевязанную ногу у какого-то гвардейца, за стирающую с щёк слёзы пожилую даму, за подростков, которые, казалось, вообще не понимали, что произошло, и просто радовались, что можно снова гулять на улице. И самое странное — никто не смотрел на них. Ни на Ялекса с его очевидной принадлежностью к тем, кто ещё недавно вырезал антальцев; ни на Винсента, чья развязная походка и блеск крыльев выделялись даже в этой пёстрой толпе. Ни на самого Кеннета. Наверное, Шерна решила, что делить тварей Божьих на «своих» и «чужих» — слишком утомительно.
Где-то впереди мелькнул знакомый силуэт — Авен, кажется, с перевязанной головой, оживлённо прыгавшая вокруг лавки и фотографирующая что-то на свою несуразно огромную камеру. Она заметила ребят, вскинула руку в коротком приветствии, крикнула что-то неразборчивое, — то ли шутку, то ли просто «живы?», — и тут же снова утонула в разговоре, не требуя ответа. Чуть дальше Эдди, присев на край ступеней, разливал что-то из большой бутылки по кружкам, раздавая их всем подряд, и, увидев Кеннета, подмигнул ему так, будто они не расставались ни на день. Жизнь шла своим чередом.
И где-то в этом шуме, в перемешанных голосах и звоне стекла, вдруг начала рождаться музыка.
Осторожно и тихо — кто-то пробовал голос, кто-то подхватывал ритм, постукивая по столу или по перилам. Потом громче, увереннее, и уже через несколько мгновений это стало частью самого города — как дыхание ветра, разносившего пение Шерны по всему Деройсити.
Кеннет замер, прислушиваясь. Он не сразу понял слова, — сначала только ритм с какой-то странной светлой горечью, — но потом голосов стало больше, и текст начал проступать сквозь эту живую ткань звука.
Вражда нас разбила на сотни имён,
Война пишет судьбы на тканях знамён.
Если пламя твоё гаснет в груди —
Прошу, лишь вспомни, как дальше идти.
За спиною — млад, город и мольба,
Перед нами — необъятных просторов берега,
Солнце восстаёт, разрывая тень:
«Рассвет придёт — начни же новый день».
Кто-то рядом подхватил вторую строчку чуть иначе, с чужеземным акцентом, и песня тут же изменилась, подстроилась под него, как будто у неё не было единственной правильной формы.
Я сквозь кулы шёл за стены града,
Не догнала меня уж и чужды армада,
И враг, и друг, и лезвие в крови,
Я видел свет там, впереди,
Где дышит весь Деройсити.
Моя ладонь — в твоей ладони,
Как в ножнах меч, что не познает горя,
И если путь ведёт нас в никуда —
Значит, там начинается судьба.
Голоса множились, переплетались, и уже невозможно было понять, кто начал, кто ведёт, кто просто слушает. Даже те, кто ещё недавно плакал, теперь пели — не громче остальных, не увереннее, но… Искреннее, может быть.
Винсент шёл рядом с Кеннетом, сначала ухмыляясь, как обычно, будто всё это его забавляло, но потом замолчал, и в какой-то момент парень заметил, что кеатл неосознанно топает в ритм. Ялекс же продолжал глядеть вперёд, но его шаги стали развязнее, и в его взгляде, направленном куда-то поверх огней, угадывалась тоска по далёкому дому. Золотистый свет свечей ложился на его лицо неровными пятнами, и от этого выражение широкой морды казалось более мягким, чем обычно.
Однажды кончатся шаги,
Однажды стихнут голоса,
Но мы шли не наперекор,
А за мечтой — значит, не зря.
И пусть зовут нас за пределы небеса,
И пусть за спиной остаётся целый мир,
Мы всё равно не сводим с горизонта глаз
И ступаем за грани снов на Божий глас.
Кеннет остановился — в какой-то момент его шаги сами собой стихли, а песня продолжала идти вперёд без него, унося за собой шум всего мира.
— Ты опять завис, — негромко бросил Винсент, притормозив рядом и ткнув его локтем в бок, уже куда аккуратнее, чем обычно. — Осторожнее, а то сейчас в тебя врежется какая-нибудь философская мысль, и всё, конец.
— Я просто… — он замялся, переводя взгляд с одного лица на другое. — Не понимаю, как они могут так быстро… переключиться.
— Мне кажется, они и не «переключались», — Ялекс понемногу нагонял приятелей. — Я очень мало знаю об Антале, но одна мысль всё-таки гуляет по Деройсити: «кеатл — не птица, от боли не приземлится».
— О, ну всё, понеслось. Сейчас он ещё начнёт стихи писать, и мы точно потеряем его как бойца.
— Ты же сам сказал, что он теперь «официально никто», — Кеннет скосил на него взгляд. — Может, петь начнёт…
— Не, ну петь — это уже перебор, — кеатл покачал головой, но улыбка всё-таки осталась. — Это моя территория.
Лонгфедер-младший на секунду задержал взгляд на Ялексе, будто собирался сказать что-то ещё, но в итоге просто вздохнул и отвёл глаза.
Они двинулись дальше уже без прежней суеты, позволяя улицам самим вести их куда-то между огнями, голосами и чужими историями, и песня, что ещё недавно звучала совсем рядом, теперь рассыпалась на отдельные нити, ускользала в соседние дворы, оставляя после себя только тёплое послевкусие в воздухе.
— Слушай, — наконец бросил Винсент, засунув руки в карманы и не глядя ни на кого конкретно, — ты правда собираешься вот так просто взять и улететь? Завтра? Послезавтра?
— Да, послезавтра утром, я думаю, — ответил Кеннет, поняв, что вопрос адресован ему. — Я больше не могу задерживаться здесь.
Тот коротко кивнул, не задавая лишних вопросов, и в этот момент где-то совсем рядом вдруг раздался резкий гулкий хлопок, который явно не был частью наигранной горожанами мелодии.
Все трое среагировали почти одновременно.
Ялекс резко развернулся корпусом, инстинктивно заслоняя собой пространство между источником звука и Кеннетом, его рука уже почти-почти легла на рукоять меча, что можно было заметить по едва засверкавшим фидерам. Сам Хилл, не успев даже осознать, что делает, дёрнулся назад и поднял руку, — здоровую, слава Богу, — словно собирался защититься от удара, и внутри знакомо дрогнуло, откликнувшись на всплеск напряжения. Винсент же просто отшатнулся в сторону, втянув воздух сквозь зубы, и только спустя секунду моргнул, будто возвращаясь обратно в реальность.
Ничего не произошло. Где-то на соседней улице кто-то громко загоготал, послышались быстрые шаги, а затем и звон разбившейся посуды, и чьё-то недовольное «эй!», сказанное с обыденной злостью. Несколько секунд ребята так и стояли, как нелепые параноики средь белой ночи, и вскоре бешеный стук сердец всё-таки начал замедляться. Винсент первым выдохнул и провёл ладонью по лицу, хмыкнув себе под нос.
— Ну всё, — пробормотал он, — приехали. Уже на тарелки кидаемся, как на артиллерию.
Ялекс потряс своими элеронами, скидывая с них заряд и пытаясь пригубить фидеры, лишь бы расслабиться. Он на мгновение задержал взгляд на Кеннете, пытаясь понять, всё ли с ним нормально, и только потом чуть отступил в сторону, давая ему пространство.
— Почему ты пытаешься закрыть меня? — спросил юноша в лоб, поднимая голову к высокому эньеру. — Я больше не Принц.
Тот, кажется, не ожидал такого вопроса, ведь не смог сразу ответить за собственные действия. Эньер чуть повёл плечами, отводя взгляд в сторону улицы, упрямо пытаясь там высмотреть что-то, и тихо выдохнул.
— Я не пытаюсь, я просто делаю.
Кеннет нахмурился, не приняв такой ответ, и уже собирался что-то возразить, но Ялекс чуть повернул голову обратно, приподнимая ладонь.
— Ты можешь быть кем угодно, Принцем или нет, — добавил он после короткой паузы, — но это не отменяет того, что ты стоишь рядом со мной.
Винсент тихо цокнул языком, качнувшись с пятки на носок, но в этот раз не стал перебивать.
Кеннет отвёл глаза. Какой-то неудобный ответ. Фраза прозвучала проще, чем могла бы, и именно поэтому в ней не за что было зацепиться. Просто факт. Он почувствовал себя как-то неуютно.
— Я не просил, — всё-таки пробормотал парень.
— Я знаю, Кеннет, — обыденно покивал Ялекс. — Не стоит искать каких-то подтекстов в настолько простых действиях.
На секунду вернулось молчание.
— Ещё немного, и я начну чувствовать себя лишним на вашем глубоком эмоциональном сеансе, — не выдержав заявил Винсент, вытягиваясь и потягиваясь так, будто только что проснулся.
Кеатл потрусил дальше, и Хилл машинально сделал шаг следом и на мгновение оглянулся на Ялекса, словно проверяя, идёт ли тот. Убедившись, что эньер безэмоционально двинулся рядом, он чуть расслабил плечи.
— Я улечу послезавтра утром, — тихо сказал Кеннет больше для себя, чем для ребят. — Кто хочет… Кто хочет, приходите с вещами… тоже.
Такое приглашение скорее прозвучало как осторожно оставленная возможность, которую ещё можно было забрать обратно. Ялекс не стал уточнять или благодарить — только коротко кивнул, принимая это так же спокойно, как принимал всё остальное. Винсент тихо усмехнулся.
И в этот раз Кеннет не стал отстраняться, а ровненько пошёл рядом, — неловко, всё ещё не до конца понимая, что с этим всем делать, — но уже хотя бы не один.
Утро в горах всегда приходило раньше, чем хотелось бы. Свет медленно просачивался сквозь густую дымку облаков, стелился по камню, цеплялся за влажные крыши и оседал на траве тонкой росой, от которой воздух становился прохладным и удивительно чистым. Шерна в этот час ещё не проснулась окончательно — только редкие шаги да приглушённые голоса где-то внизу напоминали, что город не исчез вместе с заходом солнца.
Кеннет вышел в черту города ближе к обрывам, где дома уже начинали редеть, и остановился, переводя дыхание. Рядом, нетерпеливо переступая с лапы на лапу, стоял Штормогон, почти чёрный в утренней тени, с чуть раздражённым взглядом пронзительных глаз, как будто его вытащили слишком рано и без должных объяснений, ещё и хозяин пах как-то странно. На его спине уже были закреплены сумки, неуклюже, но вполне себе надёжно — Кеннет старался, как мог. Парень провёл ладонью по гладкой чешуе на шее крайфина, чувствуя, как под пальцами перекатывается тепло живого тела, и на мгновение прикрыл глаза. Он выглядел уставшим — под ресницами залегли тени, плечи всё ещё слегка тянуло от пережитого, да и рука в повязке напоминала о себе при каждом лишнем движении. Но вместе с этим в его лице появилось что-то другое, непривычное — робкая улыбка, которая держалась не на мускулах, а где-то глубже, как остаток чего-то хорошего, что он не хотел терять.
— Ну ты даёшь, — раздался знакомый голос позади. — Уже готов сбежать, пока мы дрыхнем?
Кеннет обернулся. Знакомые кеатлы стояли чуть поодаль — не сразу подошли, будто давали ему пару лишних минут наедине с этим моментом. Улыбчивый Паскаль впереди с руками за спиной; рядом с ним Эдди, уже с каким-то интересом рассматривающий Штормогона; Авен, кутающаяся в лёгкую накидку и всё ещё зевающая; Винсент, как обычно, с той самой ухмылкой, и Ялекс, чуть в стороне, но всё равно рядом.
— У-у-у, ну и толпища… — удивлённо протянул юноша. — Я ждал только Ялекса и Паскаля. Не думал, что тут все придут.
— А мы думали, ты сбежишь и не дождёшься нас, — парировал Винсент, пожимая плечами. — Видишь, все ошиблись, мир всё ещё держится, хе-хе.
Он подошёл ближе и без лишних церемоний ткнул крайфина в бок.
— Это он, да? Ну, Штормогон. Мда… Я ожидал чего-то более… величественного, что ли.
Драконид тихо фыркнул, резко дёрнув головой, и Винсент тут же отступил на шаг, приподняв руки.
— Ладно-ладно, я пошутил, не надо меня хавать с утра.
— Он не ест кеатлов, — буркнул Кеннет. — Наверное.
Эдди уже обошёл животное с другой стороны, явно не скрывая интереса, и аккуратно коснулся креплений.
— Ты сам всё это делал? — спросил он, не отрывая взгляда от ремней и застёжек. — Круто! И, это, слушай… Этот твой мистер Рубенштайн… Он правда такой, как про него говорят?
Кеннет чуть моргнул, будто не сразу переключился на тему.
— Какой?
— Ну… — Эдди замялся, но всё же продолжил, — лучший из лучших?
Пауза повисла между ними ненадолго, и Кеннет кивнул. Бурый кеатл довольно усмехнулся и поднял большой палец вверх.
— Тогда… Если вдруг… — он махнул рукой, будто сам не знал, как закончить. — Короче, передай ему, что я тоже однажды доберусь до его мастерской.
— Эй! — вмешалась Авен, вдруг очнувшись ото сна. — Стойте-стойте, никуда не двигайтесь.
Она еле-еле разобралась со своей камерой, щёлкая какими-то настройками и одновременно пытаясь убрать с лица выбившуюся прядь.
— В прошлый раз ты мне не дал тебя нафотографировать, — она прищурилась, глядя на Кеннета. — Теперь не отвертишься! Столько событий, столько материала, да… Надо, Кеннет, надо! Надо!
Он на секунду замер, явно собираясь что-то возразить по привычке, но потом просто вздохнул и чуть неловко встал ровнее. Авен навела камеру, поймала кадр, — несуразный всадник рядом с чистокровным крайфином, остальные чуть поодаль, утренний свет, ещё не до конца проснувшаяся Шерна за спиной, — и щёлкнула.
— Готово, — довольно сказала Авен, опуская камеру. — Теперь у меня есть доказательство, что всё это было не галлюцинацией.
— О, поверь, это было слишком жутко для галлюцинации, — вставил Винсент.
Паскаль до этого стоял молча, наблюдая, и только теперь подошёл ближе. Он остановился прямо перед Кеннетом, внимательно всматриваясь в его веснушчатое личико, словно ища в нём что-то, и затем мягко, без лишних слов, притянул парнишку к себе. Объятие было коротким, но неожиданно тёплым.
— Мы раньше не встречались, — сказал он спокойно, отпуская его, — но я слышал о тебе многое ещё задолго до того, как ты переехал к Рубенштайну.
Он сделал паузу, чуть улыбнувшись.
— И, должен признать, ни разу не усомнился, что это всё правда.
Кеннет не сразу ответил; просто кивнул, чувствуя, как где-то внутри это откликается чуть сильнее, чем он ожидал.
— Спасибо…
Паскаль отвернулся, рассматривая рассвет, но потом вновь чуть склонил голову и заглянул в голубые глаза напротив — перед ним стояла уже не фигура чьей-то истории, а отдельный человек, который только начинает свою собственную.
— Кеннет, послушай. Ты не обязан был находить здесь все-все ответы, — чуть тише продолжил Секъюрер, замечая лёгкую горечь в жестах собеседника. — Шерна… Немного не об этом; она про движение. Про то, чтобы заставить тебя задать вопросы, на которые никто, кроме тебя самого, не сможет ответить. Ты пришёл сюда, убегая, и уходишь отсюда уже выбирая, даже если сам до конца этого не понимаешь. В этом и есть разница.
— Я не уверен, что это хороший выбор, господин Лонгфедер, — пробормотал Хилл. — Простите меня.
— Хороших выборов не бывает, — сразу отрезал кеатл, — бывают только твои.
Они немного помолчали.
— И твоя свобода может явиться в иных образах, нежели ты ожидаешь. Ты чувствуешь даже свой заряд иначе, чем остальные. И это не проклятие, как тебе могло показаться; это… путь, который никто до тебя толком не прошёл. И пройди его, пожалуйста, с мечтой и мечом.
Паскаль выпрямился, отпуская этот разговор, и на мгновение посмотрел куда-то за спину Кеннета — туда, где в утреннем тумане ещё дремала Шерна.
— Мир больше, чем Антала, больше, чем Звёздное Предлуние, больше, чем любые войны, в которые нас втягивают, — сказал он. — Не позволяй никому из них убедить тебя, что ты обязан принадлежать только им. Этим и прекрасна Вселенная — она создана для путешествий… И да, не отворачивайся от Богов лишь потому, что они не ответили тебе сразу. Иногда молчание — это тоже способ говорить.
Призадумавшись, Кеннет сложил руки за спиной и принялся пинать какой-то камушек под ногами. В итоге он пнул его настолько сильно, что тот улетел прямо с обрыва.
— Я, э-э-э… Постараюсь. Спасибо, господин Лонгфедер.
Паскаль коротко кивнул в ответ, не решаясь больше мучать молодую головушку. Винсент, дослушав тираду, которая, вообще-то, была не для него, шумно выдохнул и заныл.
— Так, ну всё, сентиментальная часть выполнена, слёзы вытерли, можно расходиться. А то я сейчас тоже расчувствуюсь, и это будет уже совсем некрасиво.
— Ты не умеешь, — сухо заметил Ялекс.
— Да пошёл ты, я просто скрываю свой талант.
Штормогон нетерпеливо дёрнул крылом, будто напоминая, что время идёт, и Кеннет, глубоко вдохнув прохладный утренний воздух, наконец сделал шаг вперёд, берясь за поводья.
Он оглянулся ещё раз. На кеатлов, на Шерну, на Северные Небесные горы и на эту странную, однажды невозможную точку в своей жизни, которая почему-то оказалась гораздо важнее, чем он был готов признать в начале Неккая.
— Ну… — начал Кеннет, но не нашёл продолжения и просто чуть улыбнулся. — Пока.
Он легко коснулся шеи крайфина, и тот, коротко фыркнув, сдвинулся с места, уверенной поступью уходя вниз по каменистой тропе, где туман ещё не успел разойтись и где утро только начинало принимать форму дня.
И почти сразу рядом с ним оказался Ялекс. Эньер не задавал лишних вопросов — он просто шёл чуть сбоку, на полшага позади, и лишь иногда бросал короткий взгляд в сторону Кеннета. Парень поймал это один раз, и на мгновение ему стало странно спокойно от того, что всё-таки кто-то будет вместе с ним в долгой дороге, пусть даже и бывший клятвенник — наверное, он порубил достаточно своих, чтобы доказать свою непричастность на ближайшее время.
За спиной постепенно оставалась Шерна. Целый пласт времени, который невозможно было обернуть вспять.
Затухавшие огни терялись в мерцавшей дымке. Где-то там оставались кеатлы, их громкие голоса и тихие слёзы, обломки изящных витражей, смех, страх, случайные встречи и слова, сказанные в спешке или впервые честно. И вместе с этим оставалась версия самого Кеннета, которая тоже уже не могла вернуться назад.
Свобода, к которой парень так упрямо тянулся, оказалась не дверью в лучший мир и не великой мечтою, а дорогой, на которой нельзя спрятаться за чужими решениями. Она не давала ответов, но заставляла задавать вопросы самому себе снова и снова, пока не станет ясно хотя бы одно: кто ты вообще такой в этом мире, когда никто больше не говорит тебе, кем быть. И Кеннет решил остаться на этом пути.
А Вселенная — она всё ещё слишком огромная, живая и нерассказанная, чтобы закончиться здесь, на краю маленького горного городка, в один уходящий за горизонт тол, который уже медленно становился воспоминанием, отдававшимся терпким вкусом на кончике языка.
И только когда силуэты новоявленных путешественников окончательно исчезли в тумане утра, оберст, стоявший где-то за облаками, медленно отвёл взгляд, позволив этому акту истории взять свой конец.